Школьный двор в Одулее большой-пребольшой. Зимой тут есть где развернуться любителям снежных баталий. Сугробы превращаются в неприступные крепости, дорожки, протоптанные между сугробами, — в поисковые тропы смелых лазутчиков. А что делается весной! Мальчишки — да и девчонки попроворнее тоже! — взбираются на спор по столбам, метают диски, с веселыми криками гоняют по двору мяч. А те, которым надоедает шумная беготня, могут присесть с книжкой под любое дерево — липу, клен, акацию, зелени тут хватает.
Под черемухой звенят громкие ребячьи голоса. Здесь сам по себе возник не совсем обычный спор. Гýнар Пýрмалис упомянул вскользь о старинном шкафе, который стоит у них дома, занимая чуть ли не полкомнаты. На его дверцах, в обрамлении резных папоротниковых листьев, дата: «В оном году 1842». И пошло! Каждый стал хвалиться, чтó у кого есть позавиднее в доме или в хозяйстве. У братьев Алвиков конь особый: стóит только кому-нибудь, себе на беду, позабыть у забора кнут, как он тут же подбирает его и разжевывает в мочалку. У Знóтыня опять же яблоня не с одним, не с двумя, а с целыми восемью сортами яблок на ней — разве не чудо?
Так ребята спорили и горячились до тех пор, пока Айна Скрýтул не скривила губы в презрительной усмешке:
— Фи! Нашли о чем спорить!.. А вот у кого из вас дома есть петефон? — Она так и сказала: «петефон». — А рояль? Или хотя бы медогонка[1]? Или…
Названия диковинных предметов сыпались одно за другим. Ребята молчали. А что скажешь, если все правда? Это же не кто-нибудь — Скрутулы. Положи на одну чашу весов их богатую усадьбу, а на другую добрую дюжину мелких хозяйств, таких, как у Алвиков и Знотыней, — и то еще неизвестно, перетянут ли они скрутулскую всей своей дюжиной.
Но вот подошел Нолд Дýмбрис, и ребята сразу оживились.
— Нолд! — воскликнула живая, подвижная, как ртутный шарик, Лúените Лéинь. — Помнишь, ты рассказывал о старинной дедушкиной трубке?
— А как же! — Нолд опустился рядом с ней на траву. — Ее подарил отцу дедушки знаменитый генерал Скобелев. Давным-давно, еще в турецкую войну.
У Айны в глазах промелькнула злая насмешка.
— Подумаешь, какая-то старая трубка! Я слышала, у вас в доме есть вещь позанятнее.
— Что же? — Нолд насторожился. От этой кулацкой дочки только и жди какой-нибудь каверзы.
— Пальцы твоей бабушки! — расхохоталась Айна. — Говорят, они так отвердели, что ими смело можно править пилу. Говорят, тут недавно она вздумала поросенку спину почесать, а тот как завизжит недобрым голосом — и прочь. Показалось, бедному, что пришел его последний час.
Нолд только зло блеснул глазами.
— Ой, ребята, еще одно — совсем забыла! — Айна хихикнула. — У них еще есть дырявый кошелек! Сама той осенью слышала, как Думбрис горевал: мол, ни у одного одулейца не найти такого дырявого кошелька.
Нолд и здесь промолчал: Айна, в общем-то, не врала. В те дни Думбрисам и в самом деле приходилось туго. Отец, обычно привозивший ребятам недорогие подарки из Зилпилса, возвращался с пустыми руками. «Дети, дети, ну что мне делать, ежели никто не берется залатать мой кошелек, — невесело отшучивался он. — Не держатся в нем денежки, и все тут!»
На помощь брату подоспела Инта Думбрис; выбравшись из-под куста акации, она встала перед Айной, тонкая и прямая как свечечка.
— Очень умно хвастаться патефоном и железными кроватями! А если у патефона пружина лопнет — что тогда? Ходи вокруг него и хнычь! И железные кровати — ах, ах, подумаешь! Говорят, в ваших железных кроватях клопов побольше, чем в деревянных.
Все рассмеялись.
— Нет, по-моему, самое примечательное в доме Скрутулов совсем не это, а некая девица, которая без шпаргалки, что пастух без палки. — Инта бросала слова, как колючий репейник, прямо в лицо кулацкой дочке. — Вызовут ее к доске, и она давай вертеться да шипеть, как змея: «Подскажите! Шепните!..»
Айна Скрутул оторопела, по щекам пошли фиолетовые и красные пятна. Но через мгновение она уже сообразила, как поставить на место эту дерзкую нищенку:
— Так вот, к твоему сведению, эта самая некая девица всегда ела, ест и будет есть оладьи с сахаром и сливками. А Думбрисы со своим дырявым кошельком еще не раз и не два задумаются, в какую сторону поклониться, чтобы кто-нибудь одолжил им горсточку муки или с пол-лукошка крупки!
Это был точно нацеленный удар, и не только по Нолду и Инте. Почти в каждом крестьянском доме что-нибудь да было дырявым: то ли кошелек, как у Думбрисов, то ли мешок для муки, то ли брюки, шубенка, пальтишко… Многие одулейские ребята знали, что такое нужда, — война научила.
На краю школьного двора, прямо против большака, у единственной ели лежал огромный синеватый валун; он словно манил к себе усталых путников. Вот и сейчас на гостеприимном камне сидел, давая короткий отдых натруженной ноге, уже знакомый нам инвалид.
Громкие голоса спорящих привлекли его внимание. Он поднялся, подошел ближе и спросил с серьезным видом:
— Какой нынче день?
— Пятница, — отозвался чей-то немного удивленный голос.
— Скверный день, скверный… — Лапинь встряхнул плечами, словно сбивая с них дождевые капли.