Вот только стоил ли престиж и очищенный послужной список потери единственного интересного соперника? Ловля всех остальных преступников казалась крылатому страшной рутиной, а этот неуловимый вор умудрялся удивлять и заставлять думать, отметая все рамки и границы, при каждой новой встрече. Ловкач буквально перекраивал мир под себя и никогда не использовал одни и те же уловки дважды. Вор не признавал очевидных, простых путей и находил самые невероятные решения, что превращало его кражи и выходки в настоящее искусство. А искусство, как известно, требовало жертв и шли на них не только творцы, но и почитатели их талантов. Именно этим занимался ловчий посреди ночи, пробираясь по запертому, мрачному кладбищу, рискуя наткнуться на кого-нибудь из прядильщиков, не терпящих нежданных гостей. Они сначала насылают какую-нибудь колдовскую дрянь, и только потом задают вопросы.
Продвижение по обширной, скудно освещенной территории давалось с переменным успехом. Пара коряг, вылезших из земли в самых неподходящих местах, и одна особенно подлая ветка, с размаху хлестнувшая по лицу, едва не выдали ловчего, но, к счастью, обошлось. На его приближение не обратили внимания. Хуже было другое — начали рассеиваться надежды на встречу с Серым Ловкачом. Тот никогда не позволял себе так открыто шуметь и ругаться, причем на шуттанском, да так, что даже статуям на могилах в пору было краснеть и затыкать уши.
Еще недавно радовавшая ловчего зацепка, подкинутая самим Верховным Арасом, начала казаться гнилой соломинкой, не стоящей времени и внимания, но убедиться в неудаче все равно стоило, а потому он упорно продолжал свой путь и, как мог, раздувал в душе гаснущий огонек надежды.
Подобравшись к аллее склепов святых, ловчий сбросил с плеча, найденную днем, неудобную ношу, обмотанную серой тряпкой, и стал осторожно пробираться сквозь кусты. Ловчий распластался по земле и пополз вдоль могильных плит, чтобы лучше все рассмотреть и подслушать тихий разговор, сменивший ругань и суетливые метания. Укрытие не отличалось высотой и надежностью, зато темнота и увлеченность спорщиков оставались на стороне крылатого. Впрочем, ненадолго.
Разглядеть собеседницу шуттанца, шарящего руками по земле возле одного из склепов с фонарем, не было никакой возможности. Ловчий откинул, загораживавший обзор капюшон, на свой страх и риск высунулся из-за холодного, могильного камня, покрытого противным мхом, источающим запах, от которого так и подмывало чихнуть, но все равно не преуспел.
В круг света попадал лишь темный бархатный плащ, небрежно наброшенный на одну из статуй, и подол пышного полосатого платья, подергивающийся в такт движениям стройной женской фигуры, сидящей боком на невысокой гранитной могиле. Женщина сосредоточенно сыпала чем-то блестящим из небольшого мешочка. Каким образом она сумела перебраться через ограду в такой непрактичной одежде, оставалось загадкой. Вопросом оставалось и то, кому же все-таки не повезло пораниться, пробираясь за стены кладбища — клочок ткани, оставшийся на одной из пик, не сходился по цвету с тем, что удавалось разглядеть в неверном свете масляной лампы. Зеленое платье в черную полоску не вязалось с красным шелковым лоскутком.
Взбешённый, все не унимающийся шуттанец, так же не мог похвастаться подходящим нарядом. На чужестранце были простые коричневые штаны из грубого сукна и кожаная потертая куртка в тон. Подобным образом, обычно, предпочитали одеваться наемники или убийцы, но уж никак не ловкие воры, решившие замаскироваться под чужестранных вельмож, на что в тайне рассчитывал ловчий, обнаружив яркий лоскуток. Окончательно развеяли все надежды крылатого длинные кривые кинжалы, прикрепленные к поясу шуттанца ремешками и замысловатыми узлами.
Его вор не был хладнокровным убийцей, а этот человек, пусть и походящий на ловкача ростом и хрупким телосложением, явно пустил бы в ход свое грозное оружие, представься ему для этого хоть малейший повод.
— Ради всех святых и покровителей, прекрати вытаптывать траву и шуметь почем зря! — зло прошипела женщина, не прерывая своего сомнительного занятия. Властный, раздраженный голос показался неуловимо знакомым. Будто раньше ловчий его уже где-то слышал, только не в таком напряженном исполнении и при более благоприятных обстоятельствах.
— Да хоть ради вашего знаменитого Ловца живых чудес! И чего, спрашивается, Боривал еще жалуется на Корду? Прядильщики в конец обнаглели, даже собственных святых умудряются обворовывать, причем не кое-как, а вполне основательно, да еще и после смерти, — продолжал бушевать шуттанец, возобновляя свои бесполезные поиски у следующего склепа. В ответ на его реплику раздался мелодичный смех.
— Не тянем мы с тобой на их святых, а вот шансы записаться в мученики, если наша пропажа чудесным образом не обнаружиться, у нас есть и весьма недурные, — оптимистично заметила собеседница и отложила опустевший мешочек в сторону. Как, кстати, твоя нога? Посольский балахон мог дорого обойтись, не будь ты так удивительно устойчив к ядам.
