От этих размышлений я вернулся к предметам на столе. Очки не были для меня столь глубокой загадкой. Они могли бы помочь в опознании, это я понимал достаточно ясно. Не готовые очки, случайно подобранные в магазине, а очки, изготовленные профессиональным оптиком для коррекции определенного дефекта зрения и для конкретного лица. И такие очки были передо мной. Конструкция оправы была оригинальной. Цилиндрическая линза была вырезана и отшлифована по специальной формуле, расстояние между центрами тщательно выверено. Следовательно, эти очки были изготовлены по индивидуальному заказу. Но было очевидно, что невозможно опросить всех мастеров по изготовлению очков в Европе, так как очки не обязательно были сделаны в Англии. Очки могли служить доказательством, но не отправной точкой расследования.
От очков я перешел к обломкам тростника. Именно они дали Торндайку нить в расследовании. Может быть, и мне помогут найти подсказку? Я смотрел на них и гадал, какую тайну они скрывают. На маленьком фрагменте красной этикетки была тонкая темно-коричневая или черная кайма, украшенная греческим меандровым узором, на ней я обнаружил пару крошечных блесток, похожих на пыль от сусального золочения. Но из этого я ничего не узнал. Короткая тростниковая палочка была выдолблена, чтобы надевать ее на длинную. Очевидно, она служила защитной крышкой. Но что она защищала? Предположительно, какое-то острие или край. Может быть, это карманный нож? Нет, для рукоятки ножа материал был слишком хрупким. По той же причине это не могло быть иглой для гравировки, и это не был хирургический инструмент. По крайней мере, он не был похож ни на один из них.
Я переворачивал палочки снова и снова, ломал голову, и тут меня осенила блестящая идея. Может быть это тростниковое перо, у которого сломано острие? Я знал, что тростниковые ручки все еще используются каллиграфами-декораторами, любящими рисовать «жирной линией». Мог ли кто-нибудь из наших знакомых быть каллиграфом? Это казалось наиболее вероятным решением проблемы, и чем больше я думал об этом, тем более вероятным оно казалось. Каллиграфы обычно разборчиво подписывают свои работы, и даже когда они используют штамп вместо подписи, их легко идентифицировать. Может ли быть так, что мистер Грейвс, например, был иллюстратором, а Торндайк установил его личность, просмотрев работы всех известных каллиграфов-декораторов?
Эта проблема занимала меня до конца дня. Моё объяснение не особенно соответствовало методам, описанным Торндайком. Я прокручивал её со всех сторон во время моего одинокого обеда, я размышлял над ней при помощи нескольких выкуренных трубок после обеда, и, наконец, освежив мозг чашкой чая, я отправился гулять в сады Темпла, что мне было разрешено делать, не нарушая условий заключения, в надежде обдумать её на свежую голову.
Результат меня разочаровал. Я основывал свои рассуждения на предположении, что куски тростника были частями какого-то определенного приспособления, используемого в неком деле, но они вполне могли быть остатками чего-то совершенно другого, совершенно никак не связанного с ремесленной сферой. Прогулявшись по тенистым аллеям около двух часов, я, наконец, вернулся домой, куда прибыл как раз в тот момент, когда фонарщик заканчивал свой обход.
Бесплодные размышления начали меня раздражать. Освещенные окна, которые я заметил при приближении к дому, навели меня на мысль, что Торндайк вернулся. Я решил потребовать от него дополнительной информации. Поэтому, когда я вошел в наши покои и обнаружил вместо своего коллеги спину совершенно незнакомого человека, я был разочарован и раздосадован.
Незнакомец сидел у стола и читал толстый документ, похожий на договор аренды. Когда я вошел, он не сделал никакого движения, но когда я пересек комнату и пожелал ему доброго вечера, он привстал и молча поклонился. Именно тогда я впервые увидел его лицо, и от его взгляда меня передернуло. На мгновение мне показалось, что это мистер Вайс, так близко было сходство, но тут же я понял, что он гораздо ниже.
Я сел почти напротив и время от времени украдкой поглядывал на него. Сходство с Вайсом было действительно поразительным. Те же льняные волосы, та же лохматая борода и такой же красный нос с пятнами угревой сыпи, распространявшейся и на щеки. Он тоже носил очки, через которые время от времени бросал на меня быстрый взгляд, но тут же возвращался к своему документу.
После нескольких минут довольно неловкого молчания я рискнул заметить, что вечер был теплым, на что он согласился, произнеся что-то вроде шотландского «хм-хм» и медленно кивнул. Затем наступила еще одна пауза молчания, во время которой я предположил, что он может быть родственником мистера Вайса и задался вопросом, какого черта он делает в нашем доме.
– У вас назначена встреча с доктором Торндайком? – наконец спросил я.
Он торжественно кивнул в ответ и вместо ответа произнес еще одно «хм-хм», как мне показалось, в утвердительном смысле.
