Когда я вошел в дом, мой разум быстро отвлекся от обстоятельств произошедшего и вернулся к серьезному критическому состоянию пациента. Я уже сожалел, что не предпринял более энергичных мер, чтобы разбудить его и восстановить ослабевающие жизненные силы. Будет ужасно, если вдруг больному станет хуже и он умрет раньше, чем вернется возница. Подгоняемый этой тревожной мыслью, я быстро приготовил лекарства и отнес наспех обернутые бутылки человеку, который терпеливо ждал, стоя рядом с лошадью.
– Возвращайтесь как можно скорее, – сказал я, – и скажите мистеру Вайсу, чтобы он, не теряя времени, дал сначала пациенту выпить жидкость из маленького флакона. Инструкции на этикетках.
Кучер молча взял у меня свертки, забрался на свое место, взмахнул хлыстом и поехал в сторону Ньюингтон-Баттса.
Маленькие часы в приемной показывали, что было уже почти одиннадцать, время уставшему врачу подумать о постели. Но мне не хотелось спать. За скромным ужином я обнаружил, что снова начинаю свои рассуждения, и после того, как я выкурил последнюю трубку у камина, мое воображение снова захватили странные и зловещие черты этого дела. Я поискал в справочнике Стиллбери информацию о сонной болезни, но не узнал ничего, кроме того, что это «редкая и малоизвестная болезнь, о которой в настоящее время известно очень мало». Перечитав главу об отравлении морфием, я получил подтверждение своей теории и еще раз убедился, что диагноз был правильным, хотя это обрадовало бы меня находись я в более академических обстоятельствах.
Я оказался в очень трудном и ответственном положении, и мне необходимо было решить, что делать дальше. Что делать? Должен ли я сохранять профессиональную тайну, хранить которую обязался, или следует дать знать в полицию?
Внезапно, с необыкновенным чувством облегчения, я вспомнил о своем старом друге и сокурснике Джоне Торндайке, ныне выдающемся авторитете в области медицинской юриспруденции. Однажды я некоторое время был его помощником, и тогда меня глубоко впечатлили его разносторонние знания, острота ума и удивительная находчивость. Торндайк был адвокатом с обширной практикой и поэтому мог сразу сказать, что я обязан делать с юридической точки зрения, и, поскольку он был также врачом, то понимал особенности медицинской этики. Если бы я нашел время, чтобы зайти к нему в Темпл и изложить дело, все мои сомнения и трудности разрешились бы.
С тревогой я открыл свой список посещений, чтобы посмотреть, что запланировано у меня на завтра. Это будет не очень загруженный день, даже если учесть один или два дополнительных посетителя утром, но все же я сомневался, что смогу уехать так далеко от моего района, пока мой взгляд не уловил в конце страницы имя: Бертон. Сейчас мистер Бертон жил в одном из старых домов на восточной стороне Бувери-стрит, менее чем в пяти минутах ходьбы от офиса Торндайка на улице Кинг-Бенч-Уок[10]. К тому же он был хроническим больным, которого можно было спокойно оставить напоследок. Когда я закончу с мистером Бертоном, я вполне смогу заглянуть к моему другу, имея все шансы застать его, и буду иметь достаточно времени, чтобы поболтать с ним, а если возьму кэб, успею к вечернему приёму.
Это было большим утешением. Моя тревога мгновенно улетучились от мысли о том, что я разделю свои сомнения и проблемы с другом, на суждения которого можно положиться. Записав свои планы на завтра в ежедневник, я почувствовал себя лучше и выбил остатки табака и пепла из трубки. В этот момент маленькие часы нетерпеливо отбили полночь.
Когда я вошел в Темпл[11] через ворота с Тюдор-стрит, на меня нахлынули приятные воспоминания. Здесь я провел много восхитительных часов, работая с Торндайком над замечательным делом Хорнби[12], которое газеты окрестили «Делом о красном отпечатке большого пальца». К тому же это место напомнило мне о романтических переживаниях, которые мне довелось испытать. Радужное прошлое, нахлынувшее на меня, внушило мне надежду на счастье, которое еще не наступило, но было уже совсем близко.
Заслышав мой энергичный стук медным молоточком, дверь распахнул сам Торндайк. Его теплые приветствия заставили меня одновременно почувствовать и гордость, и смущение. Я не только долго отсутствовал, но и не писал.
– Блудный сын вернулся,– воскликнул Торндайк, заглядывая в комнату, – Полтон, к нам зашел доктор Джервис.
Я прошел в комнату и обнаружил, что Полтон, его доверенный слуга, лаборант, помощник и «фамильяр», ставил чайный поднос на маленький столик. Невысокий мужчина сердечно пожал мне руку, и на его лице появилась улыбка, которую можно было бы увидеть на добродушном грецком орехе.
– Мы часто говорили о вас, сэр, – сказал он, – доктор только вчера размышлял, когда же вы вернетесь к нам.
