Именно так — приговора. Эту «высокую благородную хорошесть» первыми, как ни странно, озвучили и преподнесли миру чекисты. «Комитетчики и спецназ довольно быстро покончили с охраной, но начальник Генерального штаба Якуб сумел забаррикадироваться в одной из комнат и начал по рации вызывать подмогу, прежде всего рассчитывая на 444-ю бригаду „коммандос“. Однако никто не поспешил ему на выручку, и к полуночи, поняв всю бесперспективность дальнейшего сопротивления, он сдался на милость победителей. Милость проявлена не была. В группе захвата присутствовал афганец — один из функционеров „Парчам“, по некоторым данным, Абдул Вакиль, — который зачитал предателю Якубу приговор „от имени партии и народа“, а затем собственноручно застрелил уже бывшего начальника Генштаба из пистолета».
Так толково и обстоятельно о печальной и бесславной кончине «предателя» поведали миру ангажированные средства массовой информации, и версия о приведенном в исполнение приговоре загуляла в народе. Наряду с версией о том, как вооруженные «до зубов» и специально обученные люди на протяжении четырех часов безуспешно ломились и выкуривали из-за двери несговорчивого начальника Генштаба, предоставив ему возможность пообщаться с вверенными ему частями и подразделениями. Так было задумано и предложено Якубу: разочаровавшись в них, он в конце концов должен был сдаться на милость победителей. Он сдался. Итог известен. Вот такая приключилась катавасия.
Десантники 103-й дивизии, не желая отдавать лавры первенства кому бы то ни было в этом деле захвата и уж больно уважая своего командира, полковника Ивана Рябченко, отвели ту самую, главную, роль именно ему. А так как вышепоименованный полковник был комдивом, то напутствие такому должностному лицу мог дать либо сам министр обороны, либо как минимум начальник Генштаба. Поэтому десантник Иванов доверительно, как сельский девичий секрет, высказал сокровенное. Чтобы не обидеть никого из них, он объединил усилия двух маршалов и сказал так: «Маршалы Огарков с Устиновым отдали приказ комдиву десантной — в момент начала операции нейтрализовать начальника Генштаба полковника Якуба (хотя он был подполковником), не дать ему возможности поднять войска. Только два человека знали, куда и зачем уехал за два часа до времени „Ч“ полковник Рябченко, прихвативший с собой двух офицеров-каратистов братьев Лаговских. Старший, Станислав, выступал в роли начальника политического отдела, а младший, Павел, выполнял обязанности адъютанта командира. По прибытии их обыскали у входа в здание министерства, отобрали оружие».
Обыскали. Но… Гранаты, подвешенные на самый последний случай к брючным ремням уже за кольца, под бушлатами не заметили. Стало быть, не ущупали небдительные афганцы, стыдоба овладела ими, когда, шаря, добрались до мест сокровенных, и — проморгали. Но Якуб был хват и дока, и на мякине его не проведешь — не зря ведь прошел школу зрелости в военных учреждениях СССР. Он перед встречей с советскими десантниками, желавшими лично у него уточнить места расположения частей дивизии, положил в ящик стола пистолет, а на крышку стола — автомат немецкого производства. И вдобавок ко всему открыл за своей спиной потайную дверь. И это еще не все из комплекса мер предосторожности, предпринятых Якубом. Он, не надеясь на телефоны, поставил на прямой прием рации для связи с командирами Центрального корпуса и начальником охраны Амина.
В такой вот обоюдонастороженной атмосфере генералы решали, где пристроить на постой семь тысяч с «хвостиком» пожаловавших гостей. И взрыв громыхнул уж очень даже кстати. Якуб все понял. Подался в бега, а за спиною Рябченко Ивана Федоровича раздался тот самый роковой выстрел. Он прогремел прямо у уха комдива. Но кто стрелял, он этого, конечно же, не видел. А спустя три десятилетия и эпизод такой не вспомнит — отшибло что-то у него в памяти.
