– Да что ж ты орёшь-то, полоумная, дай Господь тебе здоровья! – сердито рявкнула бабка, поднимаясь с лавки. – Как тресну по лбу хворостиной, чтобы людей добрых спросонья не пугала!
– Кто едет? – высунулась с полатей Варька.
– Сам князь Мирослав! – Маришка ткнула пальцем в окно. – С дружиной! Сотни полторы конников, не меньше! И все к нам!
Дел у деревенских с утра до вечера тьма-тьмущая. Коров подоить да к пастуху в поле выгнать, задать корма оставшейся в хлеву скотине, протапливать гумно с ригой да следить внимательно, чтобы и урожай просох, и пожара не случилось… А если вдобавок затеяна стирка или стряпня на большую семью, то можно и за весь день головы не поднять.
Но сегодня все дела и труды оказались позабыты. Жители Листвянки лишь бегали по соседям да толклись на улице у кабака – встревоженные, хмурые. Пастух Ерёмка, который должен был уже выгонять коров на пастбище, растерянно топтался рядом.
Ибо здоровенный луг, что раскинулся вниз по косогору прямо от ульев старой Агафьи и её подворья, оказался занят. И даже за частоколом хорошо были слышны лошадиное ржание, трепет полотнищ на устанавливаемых шатрах и мужской многоголосый смех.
– Всю траву попортят да вытопчут, окаянные, – стонал Ерёмка, поглядывая сквозь щель в заборе. – Коней-то вона скока, больше сотни!
– Тут не о траве да коровах думать надо. Свои бы шкуры сберечь! – сварливо заявил староста Антип. – Вот чего самому князю в наших краях понадобилось, знаете? А я знаю!
Он повернулся к Агафье, которая стояла у калитки, оперевшись на привычную палку.
– Из-за внучки твоей! Заварила кашу с колдуном да лесной нечистью, а мы теперь всей деревней расхлёбывать будем!
Яринка, стоявшая рядом, не нашла, что ответить. Бабка тоже промолчала, и лицо её, бледное после сна, пошло серыми пятнами.
– Ну что там? – с тревогой спросил голос из толпы.
– Да вроде боем на деревню идти не думают, – сощурился Стенька, сидевший на берёзе и глядевший вдаль. – Князя вижу с воеводой, дружинников десятка два, коней седлают… Оружные, но без кольчуг. Стяг берут золочёный, с соколом.
– Конечно, для чего им кольчуги? Они нас и так посекут, ежели захотят. Мы и пикнуть не смогём, не то что защититься, – охнул Антип и перекрестился.
– Да не, – мотнул головой Стенька. – Нарядные уж очень – шапки парчовые, соболем подбитые, плащи аксамитовые на каждом. В таком виде сечь да жечь обычно не собираются. Чай, не дураки, одёжу-то поберегут.
– Да ладно?! – Маришка вдруг всплеснула руками. – А ну, подсадите меня! Я зоркая, зорче Стеньки! Мне тоже надобно увидеть!
Она сама, не дожидаясь помощи, вскочила на колоду для рубки дров и выглянула из-за забора, приложив ладонь к глазам. А затем заверещала, да так, что староста невольно вздрогнул.
– Едут! С сундуками на седлах! И Дар посерёдке всей вереницы! Красивый какой!
Маришка скатилась с колоды едва ли не кубарем, кинулась к Яринке.
– Милая моя, хорошая моя, Дар едет! – затараторила она, давясь словами и подпрыгивая на месте. – У него на седле сундучок расписной! И рубаха… алая, Яринка, алая!
И вот тут толпа ахнула, как один человек. Яринка едва удержалась на ногах – Маришка с подскочившей Варькой от восторга затрясли её так, что чуть не уронили.
Нарядный молодец в алой рубахе мог ехать в чей-либо дом в сопровождении старших родичей, да с сундуками на сёдлах, только по одной причине.
Той, о которой втайне мечтает каждая девка.
Бабка Агафья обтёрла ладонью лицо, выдыхая с облегчением, – а затем вдруг гаркнула на обеих внучек:
– А ну, чего встали как вкопанные?! Живо одеваться да причёсываться! Или опозорить листвянских на всю округу хотите?!
И вроде бы только девкам предназначался её грозный рык, но и народ словно ждал его – тут же рванул за околицу встречать гостей.
Яринка же растерялась так, что даже радости особой не почувствовала. Зато Варька с Маришкой словно с цепи сорвались – живо затащили её в избу, к печке, где стоял горшок с горячей водой, стянули старую одёжу, оставив голышом, проворно обтёрли тело мокрыми тряпицами, помогли облачиться в красивую рубаху – ту самую, из выделанного по-особому льна, который так нравился Дару. А сверху – длинное зелёное платье без рукавов, расшитое по подолу обережными узорами. Пока Маришка чесала и переплетала Яринкину косу, то и дело шикая «Не вертись!», Варька нырнула в шкатулку с подарками дядьки Бориса и достала оттуда жемчужный венчик.
– Говорила же я, что время его придёт, а ты мне не верила! – шептала сестрица, всхлипывая от радости, и всё целовала Яринку в обе щёки. Оторвались обе друг от друга, когда за калиткой раздалось лошадиное ржание и заискивающий голос старосты.
– Сюда, сюда, вот туточки можно привязать жеребчиков ваших!..
– Ишь, заелозил, лживый гусь! – фыркнула Маришка, а затем поклонилась в красный угол. – Ну, с Богом, лапушки!
Князь Мирослав выглядел старо, зим на двадцать старше дядьки Бориса. Но взгляд его был ясным и цепким, а лицо, изъеденное глубокими морщинами, имело вид горделивый, но совсем не злобный.
Он вступил во двор первым. Сразу же перекрестился и громко сказал.
– Мира и добра этому дому!
