Ох, и загремел праздник на всю округу! Бренчали по струнам гусляры, свистели в дудки приглашённые скоморохи, а дед Еремей, которого княжьи соколы донесли к столу на руках и усадили на одно из самых почётных мест, знай хлопал себя по коленям в такт их пляскам. И заливалась слезами радости старая Агафья, и смущалась под чужими взглядами, то и дело поправляя воротник горностаевой шубейки, обшитой дорогим сукном, – подарок дядьки Бориса. А сам воевода всё целовал Яринку в обе щёки и наконец-то благодарил – за спасение сына и за своё собственное. И поднимал чарку за покойных Свята и Маланью, родивших на свет такое отважное чадушко. И клялся, положив руку на сердце, что была у него до сего дня одна дочка, а теперь две, и большего счастья он желать не смеет. Разве что внуков поскорее на руки взять.
– Вы им с побратимом только имена не давайте, пожалуйста, – смеялась Яринка в ответ на его заверения. И дядька тоже смеялся. И говорил с хитрым прищуром, что заведомо несбыточные обещания дают только брехуны, а случиться может всякое, особенно если на имянаречение приедет из степей старый друг Бузулек…
И плясали девицы с княжьими соколами, и косились с обидой в их сторону местные женихи, но дружинники затеяли шуточный бой на кулаках, и после взаимного побивания парни оттаяли. И уже сами позвали гостей на новую забаву – кто кого на спор перепьёт. И заливался слезами под одним из шатров пьяненький и брошенный всеми Прошка – веселиться его никто с собой не позвал, а Антипу, половину вечера беседовавшему с князем о важных делах, было не до сына.
И лишь Евсей, отец Маришки, притащивший новобрачным в дар целый ворох новёхоньких резных игрушек «для малых детонек», с одобрением качнул головой.
– Ничо-ничо, это гниль из него выходит нутряная. Батька с маткой заласкали в детстве, залюбили, а надо было ремня вовремя выдавать. Глядишь, и не вырос бы таким чучелом.
А когда настала ночь и из-за туч выкатилась луна, с одобрением взиравшая на творившуюся внизу свадебную свистопляску, Дар увёл Яринку назад в бабкин дом, но уже в горницу на чердак, где новобрачным приготовили ложе на широком и крепко сбитом топчане. Сама Агафья с хитрой улыбкой заявила, что они с Варькой и дедом явятся домой к рассвету.
От сопровождающих с неизменно похабными песнями да прибаутками избавились быстро, вручив у калитки пару кувшинов с хмельным питьём. Те для соблюдения традиций поорали всякую срамоту за забором ещё чуток да затихли.
И лишь здесь, в тишине, что пахла соломой да свежими простынями, Яринка, снявшая тяжёлый наряд, с облегчением выдохнула. Поклонилась шутливо Дару, которого, по старой традиции, ей теперь надо было разуть. Ведь испокон веков девушки снимали мужьям обувку на брачном ложе, тем самым доказывая свою покорность и смирение. А мужья, если любили свою жёнушку и хотели её порадовать, подкладывали под пятку подарочки, маленькие, но недешёвые: ожерелье, кольцо или серьги из серебра с каменьями.
Дар с хитрой улыбкой вытянулся на перине и поднял ступню повыше – давай, мол. Тогда-то она и обратила внимание, что сапоги на нём не те, в которых он ездил на венчание, а совсем новые. И сидели они по ноге нехорошо – что-то сильно мешалось внутри. Радостно взвизгнув от предвкушения, Яринка потянула сапог на себя – и замерла, когда на пол со звоном посыпались монеты.
На её памяти ни одна из знакомых девиц не находила у мужа в сапогах золото, ещё и горстями.
– Дар, ну куда мне столько? – аж растерялась она. – На эти деньги можно целую деревню отстроить! В два раза больше нашей! Или огромный постоялый двор открыть!
– Открывай, если желаешь, – согласился Дар, наблюдавший за ней с ласковым прищуром. – Женщине твоего статуса надо иметь дело по душе. И хорошо бы оно прибыль какую-никакую приносило. Твои личные деньги будут, которые никто и никогда не посмеет забрать.
И протянул к ней руки.
– Но это всё потом. Не хочу о делах сегодня ни говорить, ни слышать. Иди ко мне. Умру сейчас, если тебя не обниму.
Нынешним утром сестра с подругой впервые плели ей две косы – как невесте, которая вернётся домой из церкви уже замужней женщиной. Нынешней ночью Дар самолично их расплетал, пропуская орехово-рыжие пряди между пальцев, зарываясь в них носом. Яринка, млея от удовольствия, только и успела подумать, что муж не станет обрезать ей волосы, тем самым будто бы отсекая от старой жизни, как делали во многих семьях. И что это хорошо – косища у неё роскошная, толщиной в руку. Жалко такую портить.
А потом ей стало вовсе не до размышлений.
На этот раз спешить им было некуда, да и скрываться не от кого. И пахла чистой шерстью перина, явно новая, купленная за княжье золото у людей, шивших её для себя, а потому на совесть. И валялись на полу шёлковые ленты из невестиных кос. И сияли в открытом окошке звёзды, так ярко, будто тоже радовались за соединившуюся, наконец, пару.
