– Так даже лучше, – отозвался второй и смачно харкнул на землю. – Башку ему отсечь и на колья у ворот насадить. Пусть дружина полюбуется, как на пепелище приедет.
– А с остальными что? – спросил третий, с нехорошим прищуром разглядывая деда с бабкой. Те тоже не двигались. Куда уж теперь? Агафья-то успеет скрыться в бане, а Еремей ни за что. Он и на ноги не подымется без чужой помощи.
– Старичью руки-ноги переломать, вздёрнем потом на воротах, – второй снова сплюнул. – Девок…
И глаза его, наполненные звериной злобой, остановились на Яринке. У которой и до этого ледяной пот стекал по спине ручьём. А сейчас от страха совсем перехватило дыхание.
– Конопатую мне. Я титьки, как у ней, люблю, – и он оскалился. – Шоркать меж ними дюже сладко. А если ещё и рот разинет пошире, так вообще…
И вот тогда глаза Дара полыхнули. Словно с самого дна глубокого омута поднялось зелёное пламя.
А затем подул ветер, да такой, что в нём разом потонули и визг отшатнувшейся Маришки, и хоровые вопли душегубов. Волосы лешака заструились вокруг головы, как живые, посветлели на глазах. За спиной охнул дед Еремей.
Яринку пробрал озноб от макушки до пяток – злодеи, ворвавшиеся во двор, вопили и корчились, но из безобразно разинутых ртов не доносилось больше ни звука. Они менялись на глазах – тела их корёжило, вытягивало вверх и в стороны. Вот на одном из них лопнула кольчуга, не выдержав крепости отвердевшего и посеревшего тела. Вот глаза у второго заволокло прозеленью, миг – и прыснули из крапчатого лица ветви, наливаясь свежей листвой.
Полста ударов сердца – и встали рядком у калитки берёзка да два тополя, зашумели, сгибаясь под порывами ветра. Пламя, успевшее вылизать крышу избы до горелых пятен величиной с корову, потухло ещё раньше. Маришка, белая от ужаса, стонала сквозь ладонь, которой сама себе зажимала рот. Варька просто не сводила с Дара глаз, и по щекам её струились слёзы. Дед Еремей держал перед собой икону, и руки его ходили ходуном от нервной дрожи.
У Яринки непременно подкосились бы ноги, не успей она ухватиться свободной рукой за дощатые, чуть покосившиеся перила банного крыльца.
И только старая Агафья не двинулась с места. Лишь на лбу её выступили мелким бисером капельки пота.
– Кто ты? – а вот говорила бабка с усилием, будто горло у неё сузилось до размеров ендовы для церковного масла.
Дар закусил губу. Яринка видела – мало не до боли. Не так он хотел свести знакомство с её семьёй. Не липким страхом войти в дом, не чудищем, от которого прячут детей, о котором говорят лишь украдкой и шёпотом. Носят угощенье на опушку, молясь про себя – только бы не вышел, только бы не показался!
Но всё же ни одной жилки не дрогнуло в его лице. Не дрогнул и голос, давший ответ.
– Лешаком люди кличут. Проклят я сызмальства, украден у родной семьи колдуном, против воли служу ему много зим. Но пусть боги, хоть старые, хоть новые, покарают меня прямо на месте, если замыслил против вас хоть что-то дурное. Если пришёл в ваш дом с камнем на сердце и со злобой в душе.
А затем перевёл взгляд на Яринку – печальный, потухший. И хотел что-то добавить, но тут крыша кабака, что стоял сразу за избой Евсеевых, полыхнула пламенем.
– Горим! – взвизгнула первой Варька. И неудивительно. Она-то не боялась Дара. А вот лиходеев с оружием и огнём… – кабатчик вчера крышу к зиме перестилать начал, там соломы немеряно! Сухой! Вспыхнем всей улицей!
У Дара дёрнулся кадык на горле. Яринке показалось, что ещё немного – и он расплачется. Но нет, сдержался. Лишь шепнул одними губами, она едва расслышала.
– Прости, счастье моё.
А после круто развернулся и вышел за калитку – туда, где полыхало, где ещё кипела битва.
– Куда?! – бабка немедля ухватила рванувшую следом Яринку за юбки. – К чудищу в лапы?
Но внучка дёрнулась так резко, что Агафья охнула и разжала пальцы.
– Он. Не. Чудище, – дрожащим голосом отчеканила Яринка – на смену страху пришла злость. – Он мой жених. Хранитель и спаситель здешних лесов. А сейчас он выручает из большой беды целую деревню.
– Бабушка, он и нас с Яринкой седмицу назад от утопления спас! – подлетела к ним Варька. – Он хороший! Он человек!
Бабка её не слушала – она уронила лицо в ладони, и плечи её затряслись, словно в припадке. Но неожиданно отозвался дед Еремей, серый, как домотканое полотно.
– Он с божницы сам всё собрал, когда из дому меня вытаскивал. Иконки трогал. И Мурку, что под лавку забилась, споймал одним движением и в окошко открытое кинул, чтобы в пожарище не угорела. Не могёт нечисть добро творить и к святым руками голыми прикасаться, а значит, он и впрямь человек…
А Маришка, до этих слов стоявшая истуканом, вдруг ахнула.
– Он же ж безоружный! Тама два десятка конников! Он не совладает с такой толпой…
