Он влетел во двор первым. Старая Агафья, перемазанная с ног до головы печной сажей, скрючилась у бани. Лицо её было мокрым от слёз, платок сбился на плечи, открыв седую голову.
– Ногу… свернуло вбок… – залопотала она, словно малое дитя, едва завидела обоих. – Не могу ступить… Дед… в избе! Варька у соседей, а тама чужаки к ним во двор въехали…
По ту сторону забора, где стояла изба Маришки Евсеевой, как раз донеслись гулкие удары – кто-то пытался высадить входную дверь.
Дар замер лишь на миг.
– Береги! – мотнул он головой в сторону рыдающей Агафьи.
И кинулся в горящую избу. Яринка успела заметить – стиснул зубы и кулаки, преодолевая страх. Ведь нет для лесных обитателей ничего страшнее пожара. Но переживать было некогда – Яринка кинулась к бабке, усадила ту на крыльцо бани, проворно ощупала ногу.
– Ничего страшного, бабуль. Жилу потянула да через колено… Подыши, пройдёт.
Легко сказать! Лиходеи вот они, за забором. Как ещё к ним никто не забрался? Может, повезло, что их изба на самом отшибе? Банда буянила в кабаке – даже досюда доносился звон глиняной посуды и вонь браги – да во дворе у Евсеевых. И в середине улицы, где и разворачивалась основная битва.
– Варька… – Агафья всё никак не могла успокоиться, рвалась из Яринкиных рук. – Варька у Евсеевых…
На пороге избы в клубах дыма показался кашляющий Дар. Зелёный кафтан, купленный вчерашним днём на торжке, дымился в нескольких местах, на рукавах зияли прорехи. Старый Еремей сидел у него на горбушке, стискивая плечи одной рукой, а другой – скрученный рушник, из которого торчал угол иконы. Бабка ахнула, громко и с облегчением.
– Бежать сможете? – Дар ссадил деда рядом на крыльцо бани. Дождавшись мотания головой, помрачнел. – Ладно, тогда слушайте. Если полезут во двор – закройтесь изнутри бани. Яринка, поливай стены водой из кадушки. Ежели подпалят – дышать только через мокрые тряпки на лице.
И оглянулся, пытаясь рассмотреть через забор, что происходит в соседнем дворе.
– Трое, оружные. Ломают вход. Варвара у соседей?
Ответом ему послужил грохот двери, рухнувшей с петель. И бабий вскрик – у самого их забора.
– Варька! – ахнула Яринка.
И верно. Сестрица, чумазая и зарёванная, пыталась пролезть через сдвинутую доску, но не получалось. За спиной её всхлипывала Маришка Евсеева, лохматая и в одной рубахе – не иначе как волосы собирались умащивать Яринкиными снадобьями, потому и не оделись для встречи гостей. Дар кинулся к ограде, выломал сразу две доски, втащил ревущих девок внутрь.
– Батька с матушкой к старосте пошли на разговор, мы одни в избе были, через окошко вылезли, – затараторила Маришка, вцепившись лешаку в локоть, как старому знакомцу. – Лиходеи пса зарубили, во дворе всё покрушили, потом в избу начали ломиться…
Яринка растерянно переглянулась с бабкой. Каждому ведь известно: любая шайка во взятом поселении перво-наперво шарит по избам, овинам да амбарам в поисках самого ценного. Режет мужчин и стариков, насильничает баб, вяжет детей – перепродать потом иноземцам на невольничьи рынки. А уж потом, упившись хмельной браги, идёт крушить, ломать и жечь дотла.
– Они пришли убивать, – подтвердил её догадку Дар. – Это не лесные тати. Их кто-то нарочно наслал на Листвянку, чтобы устроили здесь светопреставление.
В калитку грохнуло. Да так, что запор едва не вылетел из дощатого полотна вместе со скобами. И во двор вошла смерть.
У смерти были кольчуги, покрытые грязью, кровью и копотью. Факелы и мечи в пятнах руды. Смерть скалилась зло и радостно, упивалась близкой добычей. Глаз у ней было много, шальных и голодных. Вспыхнувших, будто волчьи, при виде зарёванных девок в одних рубахах.
Наверное, так же входили смерть и боль четверть века назад в избы, которым не посчастливилось стоять близёхонько от мест, где бушевала война. Где железо с хрустом и влажным клёкотом разрывало живую плоть, входило в открытое горло, незащищённую спину убегавших селян. Где дети теряли родителей в один миг. Где старики взывали ко всем на свете богам, упрашивая забрать их жизни, только бы уберечь от беды внуков, – но никто их горячие мольбы не слышал.
Где немытые и пропахшие брагой мужики рвали на части женщин и девиц, едва начавших невеститься. Грубо, целой сворой. Калечили, уродовали, подминали под себя, задирая подолы, разрывая рубахи в клочья. А потом, если повезёт, дарили истерзанным бабам быструю смерть клинком по горлу. Если же нет…
Яринка стояла прямо, не смея даже сглотнуть от ужаса. Это разожравшемуся Прошке легко было при случае залепить кулаком в харю, когда он совсем терял берега. Или другому кому, налакавшемуся хмельной браги до умопомрачения.
Ныне пришедшим страшно было даже заглядывать в глаза – бесов чёрный огонь плясал в них. Ни капли пощады врагам. Сломать. Измучить, изуродовать, и плевать, кто по ту сторону – старик или баба, дитя или собака, что кинулась защищать хозяина.
– Гля, мужики! – загоготал первый, тыча клинком в сторону Дара, замершего истуканом. Маришка так и не выпустила его руки. – Этот петушок, похоже, с княжеского подворья залетел! Дюже нарядный, будто девица на выданье!
