Птичий неугомонный щебет будто стих, подёрнулся пеленой. Гул в ушах заглушил его – так пела кровь в жилах, разгорячённая, молодая, живая. Яринка нетерпеливо завозилась у жениха на коленях. Хотелось чего-то иного, нестерпимо хотелось, аж до стеснения в горле. И не думалось больше ни о чём.
Мужская ладонь сжала девичье колено, сминая юбки, а затем и подол нижней рубахи. Сдвинула досадную помеху в сторону и заскользила уже по голой коже – горячая, сильная. В низ живота Яринке будто плеснули жидкого огня. Она всхлипнула и подалась навстречу ласкающим пальцам.
Но Дар словно ощущал тайное и мучающее невесту пламя и теперь нарочно издевался, не давая ему выхода. Пальцы его гладили, дразнили, выписывали по коже узоры, да только не там, где с каждой минутой становилось всё тяжелее, всё жарче. Остановить бы его, ведь не за этим она сюда пришла. Да и Секач где-то рядом. Сквозь пелену сладкого морока, окутавшего разум, Яринка явственно слышала его хрюканье. Смотрит же. А вдруг понимает всё?
Но мысли её, спутанные и бестолковые, напрочь перекрывало ощущение огненной волны, что плескалась и билась изнутри, ища выход, не давая даже вздохнуть спокойно.
– Не… могу… больше, – Яринка удивилась собственному голосу, такому хриплому, словно горло её вовек не знало воды.
Дар с неприкрытым торжеством засмеялся, запрокинув голову. А затем резко и без предупреждения впился в шею жадным поцелуем, одновременно просовывая ладонь между её бёдер. Туда, где будто неведомый охотник натягивал до предела тетиву.
И тетива лопнула, едва пальцы коснулись разгорячённого лона. Пламя выплеснулось наружу вместе с Яринкиным криком и дрожью, сотрясающей тело. Внутри что-то сжималось и разжималось в такт биению сердца, и было это так восхитительно и сладко, что аж слёзы брызнули из глаз. Она непременно рухнула бы на землю с мужских коленей, не придержи её Дар свободной рукой.
– Ну ты даёшь, – шептал он, целуя её мокрые щёки. – Так быстро!.. Горячая… Моя…
– Твоя, – шептала она в ответ, всхлипывая и дрожа. – Твоя…
Тело покинули последние крохи силы. А мягкий лесной ковёр так и манил к себе, звал вытянуться во весь рост. Да и на пне неудобно: то ли обнимают друг друга, то ли держатся, чтобы не упасть. А главное – ей-то, сидящей боком, можно лишь оглаживать жениховы плечи и часть спины, до всего остального не дотянуться. И Яринка сползла с чужих коленей на землю, потянула Дара за собой.
– Тоже хочу, – выдохнула она, ужасаясь собственной смелости. – Можно?..
Чего именно она просила, и вслух произнести было бы стыдно, особенно незамужней девке. Но Дар будто ждал этого – сгрёб её в охапку, да так и лёг с ней на землю. Яринка успела увидеть вепря, жевавшего неподалёку остатки венка. Лешак проследил за её взглядом, а затем поморщился.
– Секач, скотина невоспитанная… Иди лесом! Сидит тут, зенки выпучил, уши развесил! Больше не на что во всей округе посмотреть?!
Вепрь едва успел укоризненно хрюкнуть в ответ, как вдруг невесть откуда потянуло холодом. У Яринки озябла спина. Дар приподнялся на локте, с тревогой огляделся по сторонам.
– Что-то нехорошее надвигается.
Не успела она ответить, как от ближайшей сосны донёсся знакомый уже визг.
– Хозяин!.. Хозяйка!..
Михрютка, похожий на мухомор-переросток, выкатился клубком из-под корней, поправляя алую шапку.
– Да что ж это такое? – рявкнул Дар. – Не чаща, а торжок посреди Торуги! Какого беса тебе надо именно сейчас?! Оставьте нас в покое, ни поговорить не даёте, ни… иное что!
– Дык это… – оторопел Михрютка, и ротик его исказился в горестной гримасе. – Там это… На хозяйкину деревню лиходеи напали! Конные! С железом и факелами!
Как оба летели назад, Ярина потом вспомнить не смогла. Спасибо Даровым лешачьим умениям. Шаг-другой – и оба вывалились даже не на опушке леса, а посреди ржаного поля. Лишь частокол да забор бабкиной избы отделяли их от родного Яринкиного двора.
Вот только не было больше частокола. Вместо него торчали из земли порубленные доски, и щепа валялась по сторонам, будто кто-то лупил по ограде с размаху здоровенным топором.
А крыша избы занималась пламенем – не меньше десятка горящих стрел торчали в стрехе и около печной трубы. Если бы не дождь, ливший накануне, она бы уже полыхала не хуже закатного зарева перед морозами.
Крики доносились с середины деревни – бабий визг, мужская ругань, лязг оружия. Пахло гарью. Похоже, напали на Листвянку сразу с нескольких сторон, придя огромной ватагой. И в этот раз даже не попытались выломать ворота. Зачем? Если лиходеев два десятка, и все на лошадях да при луках. Подпали стрелы да выпусти – и начнётся пожар. Листвянским будет не до защиты ворот.
«Это уже не попытка поживиться чужим добром, это самый настоящий разбойничий налёт», – мелькнула в Яринкиной голове заполошная мысль. Вот завопил Ванька, и у неё похолодело нутро, но следом вдруг раздался многоголосый мужицкий вопль и рычание собак.
– Кобелей своих выпустил, – выдохнул Дар прямо на бегу. – Но против оружной шайки даже такие собаки долго не протянут.
