Откуда-то сбоку надрывно заголосил Прошка. Сам староста сидел в пыли у обочины, богатая шапка, подбитая бобровым мехом, валялась неподалёку. Он неистово крестился, рука его ходила ходуном, губы двигались, шепча молитву. Один из оставшихся головорезов, получивший сквозной удар острой веткой в шею, забился в предсмертных корчах, харкнул алым из разодранного горла прямо Антипу на рубаху, но тот лишь прикрыл глаза, продолжая бормотать.
И тогда шайка дрогнула и с криками побежала за околицу. Напрасно – лешак поднял ногу, походившую на корявый ствол, и топнул ею по земле. Она глухо застонала в ответ, дрогнула, пошла трещиной…
Недолог был бег напавших на деревню разбойников. Трещина распахнулась огромной безгубой пастью, едва успела доползти до ног того, кто улепётывал первым. Земля сомкнулась над их головами, сыто сглотнула добычу и замерла.
И стало тихо-тихо. Не лязгали мечи, не орали люди, не свистел в ушах ветер. Только Прошкины всхлипывания доносились из кустов у старостиной избы. Да стоял на коленях Ванька посреди улицы, и по щекам его тоже текли постыдные для мужика слёзы. Но по иной причине – у ног его корчился один из псов, похожих на огромного волка. Брюхо его было распорото, в зияющую прореху вывалились кишки. Ванька поглаживал широкую лобастую голову и тоже что-то шептал.
Дар стремительно втянул сучья-руки, уменьшился в размерах и стал почти похожим на самого себя. Лишь сквозь разодранные едва не в клочья портки с рубахой торчал мох, покрывавший тело. Да привычная чёрная копна волос теперь выглядела белее снега.
Ванька поднял на него взгляд. Не отшатнулся, лишь нижняя челюсть его дрогнула, будто он пытался что-то сказать. В отчаянных и тёмных от горя глазах его сквозила мольба.
Он больше боялся не Дара, поняла вдруг Яринка, а гибели четверолапого друга, вставшего между хозяином и головорезом с обнажённым клинком. И это её так удивило, что она замерла на месте. А Дар вздохнул, будто человек, опустился на колени рядом с умирающим псом, положил руки на распоротое брюхо и запел без слов. И песня его звучала как дождь, что поливал иссушенную летним зноем землю. Как поле пшеницы, которое щекотал длинными пальцами ветер.
Так пел сосновый бор, стоявший глухой стеной на защите Лесистой Балки от негодяев всех мастей. И пусть иногда они всё же приходили – было их в разы меньше чем тех, кто хотел поживиться здешним добром, но погибал по пути в зубах и когтях диких зверей или от дерева, что вдруг накренилось и упало на маковку в самый неожиданный момент.
Пёс содрогнулся всем телом – а затем громко заскулил, жалуясь на боль. Поднял голову, ткнулся носом в ладонь сначала лешаку, затем хозяину. Раны его затягивались прямо на глазах.
– Будет… жить, – Дар говорил с трудом, присвистывая, как во время первой их с Яринкой встречи. – Корми его… с-с-свежим мяс-с-сом… с-седмицу, не меньше…
И замер, прислушиваясь к чему-то. А через миг земля снова дрогнула. И налетел порыв ветра, в разы сильнее предыдущего. Антип с воплями покатился по обочине дороги и рухнул в канаву. Ванька ринулся на едва дышащего пса, прикрывая его собственным телом.
Яринка кинулась к Дару, шатаясь и путаясь в юбках. Обвила руками шею, уткнулась носом в прореху на груди. Расплакалась от облегчения. Живой!
– Я поговорю с деревенскими! – горячо зашептала она. – Они не испугаются, ты всех спас…
И осеклась. Дар смотрел на неё глазами нелюди, но отчаяние в них сквозило самое подлинное, человеческое.
– Поздно, – сказал он мёртвым голосом. – Хозяин узнал.
А затем вдруг заорал, схватившись за голову. Тело его выгнулось дугой, упало на землю рядом с жалобно подвывающим псом, забилось в корчах. Яринка кинулась подхватить, но Ванька её удержал. Дар попытался отползти в сторону, да куда там. Новый смерч подхватил его, закружил в воздухе, вынес за околицу – и только след его простыл.
А Яринка осталась стоять столбом посреди улицы. Онемевшая, растерянная, скованная навалившимся отчаяннием по рукам и ногам крепче, чем любой на свете цепью.
Но рано она погрузилась в кручину. Из кустов на неё надвигалась новая беда, потрясая огромным пузом.
– Ведьма! – заголосил Прошка, тыча в неё пальцем. – Чудище к нам в Листвянку привела, душу продала диаволу!
– Люди, да что ж это делается? – завопила следом очнувшаяся Евлашка. – Враг рода человеческого обманом забрался в нашу деревню! Яринка осквернила память предков, предала веру в единого Бога, открыла бесам путь в наши дома…
– Да он тебя спас, дуру, от поругания! – так и вызверилась Яринка в ответ. – Кинули бы тебя на четвереньки прямо посреди улицы, задрали рубаху да оприходовали скопом!
Евлашка вскочила на ноги.
– Да лучше пусть разбойники бы меня… – она запнулась, но тут же завизжала с удвоенной силой, – чем оборотень, порождение бесовское! Он надо мной склонился, когда я падала – небось, под юбку заглянуть хотел!
– Чего?! Он бы тобой побрезговал! – сорвалась на крик и Яринка. – Дар объедки за сворой не подбирает! Ты этой юбкой перед половиной деревни вертишь!..
Девка покраснела от злости, но тут же нашлась.
