– Типун тебе на язык! – рассердился было дружинник, но тут же взвыл: Ольга плеснула зелье прямо на кровоточащие следы укусов. – Ай, что ж дерёт-то так?! Аж до костей!
– Трупной гнилью хочешь заболеть? – подняла ведьма брови. – Нет? Вот и терпи.
Яринка, раскладывавшая принесённые моховиками цветы и травы на отдельные кучки в виде лепестков, стеблей и листьев, только головой покачала.
От усталости ломило спину, но останавливаться нельзя, раненые шли нескончаемым потоком. Благо, погибших на их стороне пока не было. С самыми тяжёлыми помог леший: погрузил их в диковинный беспробудный сон, позволяющий, как оказалось, удерживать душу в теле сколько угодно. Теперь вояки дрыхли, оплетённые корнями и мхом, ну точь-в-точь коряги, с избытком лежащие около любой тропы в чаще. Людей в них выдавали лишь торчащие наружу носы, чтобы не задохнулись.
Чуть выше на тропе так же, вповалку, спали остальные ведьмы. Как Ольга и предсказывала, поганый колдун начал звать их сразу же, как закончились стражники и служки. Увы, Рымарь с перерезанной глоткой стал первым, но не последним в скорбной череде его жертв. Ведь для того чтобы удержать сотню умертвий в подчинении, Твардошу нужна была прорва сил.
Но лешаки и сами себя в обиду не давали, и дружинников защищали, и тогда подлец начал звать заклинанием колдовок. И дурные бабы, едва заслышав хозяина, молча встали и пошли к раскуроченному подворью, на котором кипела битва не на жизнь, а на смерть. Если бы не помощь лесного владыки, связавшего ведьм порскнувшими со всех сторон побегами лапчатки, никто бы не смог их остановить. А так… двадцать ударов сердца – и лёг в высоких травах у тропы ещё с десяток накрепко заснувших «колод», затянутых мхом от макушки до пяток.
Только Жолка держалась, хоть и с трудом. Белки светлых глаз налились красным, на лбу то и дело выступала испарина. Ведьма бормотала под нос ругательства и всё чаще прикладывалась к кувшину с остатками хмельного.
– Хватит пить, – подала голос Ольга, как раз закончившая перевязывать постыдные раны дружинника тряпицами, пропитанными травяной мазью. – Рука дрогнет, и испортишь зелье.
– Отчепись, – вмиг окрысилась та. – Вот прилепилась, как банный лист к заднице! Не на твои же пью!
И добавила уже потише, но с обидой:
– Будто не знаешь, что с хмелем легче! С ним хоть в башке туман. А иначе затылок ломит, мочи нет терпеть. Зовёт он меня, гнус кровопийственный. Видать, остальных не дозвался и мною уже не брезгует. Ему-то плевать, кому из нас кишки выпустить. Я так думаю, ежели победит – все под нож пойдём, нас больше беречь незачем. А мертвяки лишь в первые сутки непослушные, дальше закостенеют и всё. И подворье вместо лешаков уберегут от чужих, и по деревням жертв наловят нескончаемое количество, режь – не хочу. А на нас теперь надежды нет, мы ж его предали. Хотя… тебя-то ещё, может, и пожалеет, ты сколько зим перед ним ноги раздвигала.
Ольга побледнела, да так, что нехорошо осклабившийся дружинник, явно желавший ляпнуть скабрезность, прикусил язык.
– Ежели победит и назад к себе вернёт – я удавлюсь в тот же день на воротах. Найду способ до них добраться. И прокляну ещё перед кончиной, чтобы неповадно было.
– А ну цыц! – вдруг раздался с тропы голос дядьки Бориса. – Помирать они мне до срока удумали!
Воевода, весь чёрный от гари и копоти, соскочил в овраг. Ругался при этом, на чём свет стоит – левый сапог нехорошо хлюпал и сочился кровью.
– Ольга, выручай. Дай ещё зелья, что кровь в жилах затворяет.
– Тебе бы сесть уже, – с сомнением покачала головой Ольга. – Третий раз за ночь снадобье пьёшь, того и гляди сердце остановится. Это ж не медовуха из княжеских погребов, меру знать надо.
– А с медовухой тоже надо, – криво оскалился белыми от боли губами дядька Борис. – Вот хозяина вашего бывшего одолеем, и помирать можно. Зим через двадцать. Дай зелья, не ворчи. Я меру знаю, по чуть-чуть пью. С мужиками поделился, потому и не хватило.
Он глотнул из протянутого сосуда, поморщился, вытер рот и продолжил:
– Колдунишка поганый из сил скоро выбьется, я так думаю. Всё болтается меж небом и землёй, то тебя кличет, то Жолку. Как чует, стервец, что остальные спят.
Жолка сложила пальцы в донельзя похабный знак и показала его в сторону подворья. Воевода этого не заметил, он смотрел на лежащего ничком на земле Стёпку, чья обмотанная тряпицами задница белела в полутьме оврага. Ольга как раз отошла за кусты – проверить, не принесли ли мелкие нечистики новую охапку полезной травы.
Дружинник всё сверлил взглядом покусавшие его головы, что валялись неподалёку – ведьма облила их какой-то едкой жижей, и они сдохли уже окончательно.
– Эй, голопузый, на что ты там пялишься? Надевай портки, битва идёт, некогда прохлаждаться!
– Я знаю, чьи бошки меня погрызли, воевода, – ответил Стёпка, с кряхтением поднимаясь на ноги. – Просто не сразу сообразил, потому и приглядывался так долго. Это помощнички боярина Тихомира, сгинувшие в лесу пять зим назад. Помнишь, три брата у него служили на подворье? Чернявые, вертлявые да паскудные донельзя, девки на них всё жаловались, что проходу не дают.
