Она лишь видела, что Жолка падает вслед за Твардошем с высоты двух поставленных друг на друга княжьих теремов, безучастно и безвольно, будто мёртвая. Как полоскается на ветру белая рубаха – саван, который вот-вот окрасится кровью. И кричала изо всех сил, просила задравших головы лешаков подхватить несчастную, ведь могут же, ведь Дар вызывал в Листвянке ветер!..
И ветер действительно налетел, да такой, что никто не удержался на ногах. Мертвяков, ставших вдруг неповоротливыми и очень медлительными, и вовсе раскидало в разные стороны. И сама Яринка, едва сделав два шага, рухнула на колени, прикрывая голову руками. Шутка ли – брёвна да сучки тяжеленные прямо над головой свистят!
Но странное дело – колдун и ведьма разлетелись при падении в разные стороны. Истекающего кровью Твардоша ураган подхватил и с размаху впечатал в стену собственных же каменных хором. По ней он съехал в растущие внизу кусты, где и остался лежать неподвижно.
А Жолку ветер раскрутил практически над самой землёй, пронёс через всё подворье, подбросил ввысь и уронил в сплетение ветвей, словно в чьё-то огромное гнездо.
Или в подставленные руки такой величины, что ими хватило бы прикрыть телегу вместе с лошадью.
Леший стоял среди сосен, подпирая макушкой небеса. То ли дерево, то ли человек – как отличить? По шершавому телу-стволу бежали смоляные капли. От него пахло хвоей, прелой листвой, грибами и цветущими полянами, прогретыми солнцем до самой земли.
По толпе пронёсся шепоток: не только дружинники, но и проклятые лешаки впервые видели здешнего владыку, силой которого питал их колдун. Благо крика никто не поднял. Чего бояться-то после оравы посечённых в капусту мертвяков?
И всё же Яринка оказалась единственной, кто рванул к нему без малейшего опасения. Замерла у ступней, покрытых корой и меленькими корешками.
Леший наклонился ниже и вытянул вперёд руки, на которых лежала сомлевшая Жолка – всё же ударилась, падая с высоты. Рубаха её, задранная с самых бёдер, зияла дырами да прорехами, по ногам расползались синяки и царапины.
Яринка не решилась взять её за руку. Побоялась, что рука та окажется холодной, как лёд. Мёртвой.
Вместо этого тихонько, про себя, задала мучивший вопрос. И ответ не заставил долго ждать.
– Я мог бы забрать вашу ведьму в чащу, где невыносимую боль её разделят на куски и сожрут мавки, – зашелестело в голове. – Где кровь её остынет, как речная вода, а сердце, давно надорвавшееся от горя, прекратит не только биться, но и болеть. Где она вернёт себе смелость и свободу, и сама станет опаснее любого лиходея. Где ей не понадобится человеческий разум, способный лишь хитрить, лукавить и изворачиваться.
Яринка стояла, кусая губы, – у самой сердце в груди болело, да так, что казалось, вот-вот лопнет.
Лесной владыка вздохнул печально и ласково, и казалось, на его грусть отзывается весь бор вокруг. Зелёные побеги порскнули со всех сторон, заскользили по неподвижному телу Жолки, скрыли широкими листьями синяки да ссадины, укутали грудь, хорошо видную сквозь клочья рубахи, легли на закрытые глаза.
– …Но не хочет она. Помереть хочет, а частью леса моего стать – нет. Даже надорванным своим сердчишком всё равно продолжает тянуться к людям.
Земля у Яринки под ногами загудела, закачались-заскрипели сосновые ветви со всех сторон.
– Потому и не могу я её забрать.
– Так ей заклятие рассудок повредило, – с трудом прошептала Яринка. – Как жить среди людей в безумии?
Новый порыв ветра пронёсся над подворьем колдуна, и дрогнула земля, и сзади кто-то наконец ахнул от испуга. А леший вдруг распахнул глаза, что полыхали не хуже солнца в небесах.
– Уж как-нибудь проживёт. Нет на свете полотна, которое нельзя было бы заштопать, сама же знаешь. Там подрезать, там заплатку наложить… Может, и лучше прежнего выйдет! А ты запомни – весь мир на плечах не удержишь и всем не поможешь, как бы ни хотелось. Девка ты отважная, но хрупкая, о себе подумать пора. И дух перевести. А то и до дому жива-здорова не доберёшься.
И с этими словами на плечи и голову Яринке словно легла невидимая, но тяжёлая подушка. Руки и ноги налились свинцом, веки слиплись, в голове зашумело. Она сама не поняла, как очутилась лежащей ничком на земле.
Лес снова пел ей без слов, и качал на невидимых волнах, и гладил по щекам пушистыми колосками мятлика. Солнце ласкало ей окаменевшие от усталости плечи, касалось лба сухими губами, ласково дуло в макушку, вытирало слёзы, текущие по щекам – уже в который раз за сегодня? И не было сил даже открыть глаза.
– Спи, счастье моё, – вдруг шепнуло солнце голосом Дара. – Спи-отдыхай.
И обессилевшая Яринка послушно провалилась в пуховое облачко, окутавшее её со всех сторон.
Просыпалась она долго. То выныривала из огромной облачной перины под промозглый ветер, то падала назад. Потому как снаружи было холодно, а в перине из туч – тепло.
Но потихонечку начинали ныть хребет и бока – первейшая хворь всех лодырей да лежебок, по мнению старой Агафьи. И средство от неё существовало лишь одно – вставать и приниматься за работу.
