– Я уж сама решу, как мне с родной сестрой беседу вести! – отчеканила она. Тут же опустилась на землю и сгребла страдалицу в охапку: Идите уже, дайте поговорить без чужих ушей!
Дядька Борис только крякнул в ответ – экая наглющая баба! Но и улыбнулся при этом тихонечко. Яринка не стала дожидаться особого приглашения, подхватилась с кучи лапника и вышла следом.
И ахнула: лагерь их стоял на невысоком пригорке, по правую руку от которого лежала Коледовка, а по левую – поблёскивала в зарослях рогоза Коврижка. Чуть дальше – Яринка точно это помнила – простирались болота, полные клюквой да брусничником. Позади возвышался знакомый сосновый бор, на закате казавшийся чёрным. Яринка невольно поёжилась. Как же хорошо вновь оказаться подле людского жилья!
Солнце клонилось к западу, подсвечивая золотом тонкие пёрышки-облачка, в изобилии рассыпанные по небосводу. В лагере кипела жизнь – полыхали костры, над которыми в котлах пузырилась каша, в воздухе разливались ароматы мяса и свежего хлеба, от которых урчало в животе. Трепыхались по верёвкам, натянутым меж реденьких берёз, выстиранные рубахи да портки. У одного из самых больших костровищ стояли в ряд сапоги на просушку.
– Леший нам перебраться помог, – ответил воевода на незаданный вопрос. – Мальчишек украденных всех освободил, они теперь люди, не лешаки, и в пять шагов всю чащу больше не пройдут. Довели нас его помощники-моховики, и завтрашним днём также в Торугу переправят, он пообещал… А сам с прочими нечистиками на подворье остался, мертвяков убирать, подземелье вычищать… Им там работы на всю осень хватит!
И с усмешкой покачал головой.
– Сам себе не верю, что болтаю подобное. Но существо, которое нечистью кличут, для всей Лесистой Балки сделало больше, чем некоторые праведники-богомольцы! Среди моих никто не погиб, где в бою такое видано? Тяжело раненых – больше десятка, но все выживут, колдовки заверили. Их зелья да лесная ворожба помогли. Побыли, сомлевшие, во мхах и корягах и почти что заново родились. По домам отлежатся, к зиме уж на ноги встанут.
Лешаки сидели у костров – чисто одетые, с посветлевшими лицами, обстриженные и явно после бани. И не скажешь по ним, что ещё ночью все обращались в чудовищ, покрытых корой, листьями и мхами. Парни и парни, ещё и попригляднее местных будут! Только вот растерянные донельзя, всё озирались по сторонам и жались поближе друг к другу.
Лишь Пенёк-Козимай крутился около стонущего отца, которого обихаживали сразу три ведьмы. Степняк валялся ничком на одеяле, расстеленном у одной из берёз, и жалобно стонал, ни на миг не умолкая.
– Нет на свете покоя бедному Бузулеку! Старый совсем стал, костолом крутит день и ночь, глаз сомкнуть не даёт! Какое позорище для рода – хан-калека!
– Батька, да ничего ты не старый! – ворковал над ним Козимай. – Наши колдовки тебя вмиг на ноги поднимут, у них и от ломоты, и от поноса, и от всего средства есть! Ты поясницу-то не прячь, мазь на пчелином яде дерёт зло, зато польза от неё превеликая! Не веришь – у Яринки спроси, у ней бабуля ульи держит!
– Вот только пчёл злодейских мне не хватало! – закряхтел Бузулек, повернув голову к ведьмам, как раз втиравшим мазь в его широченную спину. – Лечите меня как полагается! А то залечите до смерти или до испачканных портков!
– Начались скоморошьи причитания, – поднял брови воевода и громко позвал: Эй, лис! Тебе ночью мертвяки брюхо чуть пополам не раскроили, так ты сразу после перевязки назад в бой рванул, а тут раскудахтался, будто петух на насесте! Не стыдно?
– Ничего ты не понимаешь, ворон! – степняк укоризненно воздел толстый палец к небу. – Боевые шрамы мужика только украшают! А костолом для чего боги придумали? Чтобы миру явить: смотрите, вот тот, кто был справным воином и на коня сел раньше, чем научился бегать! А теперь он старый и никому не нужный болван, который не может даже повернуться на бок! Ох, горе мне горемычное…
Яринка тихонько рассмеялась и отошла в сторону. Зверски хотелось есть и пить, а ещё – увидеть Дара. Как он себя чувствует, здоров ли? Или ранен, или простыл-таки после боя? Но смутно знакомый парень, сидевший у ближайшего костра, вдруг замахал ей рукой, приглашая подойти.
Улыбчивый, глазастый, лицо широкое и доброе. Волосы светлые, как солома летошняя, и бородка с усами такие же, едва заметным пушком вокруг рта вьются. Легко было представить их зелёными, а сверху – крохотные рожки…
– Комель, ты, что ли?!
– Стоян, – с улыбкой поправил её вчерашний лешак. – Батька мой покойный из Вулгарии родом, а матушка здешняя. Жила пятнадцать зим назад в Овищах, что неподалёку от вашей Листвянки располагаются. Как знать, может, и сейчас там обитает.
– Поезжай да проверяй, – сказал подошедший следом воевода. – Я договорился с коледовскими, они и лошадей дадут, и телеги, и всё, что нужно. Радость у них сегодня превеликая – старая мельничиха в одном из ваших давно пропавшего сына опознала. Село с обеда гудит, староста велел бочки с пивом да хмельным мёдом выкатить и всех угощать, кто мимо пройдёт.
