Беда стряслась позже. При проезде через реку Нерль одна из салазок провалилась в дыру настила, зацепившись за береговой лежень[205]. Возок подбросило вверх и стало мотать на обледенелых досках из стороны в сторону, пока неуклюжий возок не завалился на бок. Дышло с хрустом выворотило крепление возка, и перепуганная четверка лошадей, освобожденная от ноши, рванула вперед, едва не утащив за собой Феону, запутавшегося в вожжах. Больно ударившись спиной о перила, Феона, едва переведя дух, бросился к возку и откинул дверцу.
– Целы? – спросил он у Марфы, подавая ей руку и вытягивая наружу.
– Твоими молитвами, воевода, – проворчала княжна, выбираясь из возка, – чуть не угробил, леший, я, может, только жить начинаю?
– Ладно, недосуг мне, – отмахнулся Феона сердито, – давай, Марфа Ивановна, дуй под мост и сиди тихо.
– А ты? – насторожилась княжна, прижимая хнычущего ребенка к груди.
– А я тут гостей встречу, – пожал плечами Феона и ободряюще подмигнул ей. – Когда все закончится, сам к вам спущусь.
– Пистоль дашь? – спросила Марфа, сверкая дерзкими глазами.
Феона на миг задумался и, покопавшись в рундуке возницы, протянул ей ручную мортиру, поставленную им на боевой взвод.
– Захочешь – не промажешь! – ухмыльнулся он. – Справишься?
– Не велика премудрость, – хмыкнула княжна, закидывая на плечо чудовищное оружие, при одном виде которого даже опытные воины испытывали вполне объяснимую робость и сомнения в поступках, при других обстоятельствах вполне для них привычных.
– Смотри, если что, у него отдача, кабана с ног валит, – крикнул Феона вдогонку осторожно спускавшейся по береговому откосу княжне.
– Спаси Христос, служивый! – ответила она, не оборачиваясь, и скрылась под мостом.
Оставшись один, Феона первым делом развернул возок поперек моста, перекрыв дорогу неприятелю. Неспешно и деловито он разложил перед собой на овечьей кошме готовое к бою оружие, найденное им в повозке. Неизвестно по какой прихоти, но святые отцы везли с собой целый арсенал, никак, впрочем, им не помогший, зато Феона, помимо своей сабли и собственной кобурной пары пистолетов, неожиданно обзавелся русской завесной пищалью[206], парой кавалерийских карабинов, полудюжиной длинных немецких пистолетов с колесцовым механизмом[207] и двумя абордажными гранатами[208]. Кроме того, на дороге перед мостом поставил он тридцатитрехфунтовую бочку пороха, найденную все в том же возке под сиденьем патера Алоизиуса. Феона осмотрелся, прислушался и спокойно присел на полозья, ожидая гостей, которые не заставили себя долго ждать.
Отряд, состоящий из двух десятков до зубов вооруженных всадников, стремительно приближался к мосту. Помимо яростного топота копыт, уже слышны были тяжелые хрипы лошадей и грозные окрики их наездников. Кажется, ничто не способно было остановить их безумного напора, и они просто должны были смести все, что встало бы на их пути. Но, увидев перевернутый возок, лежащий поперек моста, они остановились. Именно в этом и заключался расчет Феоны. Встав во весь рост из-за своей баррикады, он поднял бандолет и выстрелил в бочонок пороха, после чего быстро спрятался обратно. Следом громыхнуло так, что небо озарилось яркими всполохами и зашатались доски настила. Вопили раненые поляки, ржали покалеченные кони. Под мостом заголосила несчастная Настя, в который раз за этот день оказавшаяся на грани жизни и смерти. Не давая противнику опомниться, Феона, не выглядывая из своего убежища, метнул в поляков пару гранат. Эти взрывы были не столь эффектны, как взрыв пороховой бочки, но криков после них только прибавилось.
Взяв пищаль, Феона переместился в другой конец моста и, выглянув из-за укрытия, бросил взгляд на поле боя. В свете загоревшихся от взрыва перил и досок настила он увидел жуткую картину, которая не могла его не порадовать. Не менее шести человеческих тел и пяти лошадиных туш неподвижно лежали на снегу, обильно политом дымящейся на морозе кровью. Еще пара контуженых и покалеченных лошадей пыталась подняться с земли и с жалостливым ржанием падала обратно, а трое раненых пахоликов, стеная от боли и ужаса, оставляя за собой кровавые следы, ползли в сторону от бойни, в которую они угодили. Остальной отряд поспешно отступил на безопасное расстояние, скопившись у трех старых берез, росших на обочине дороге в сотне шагов от реки.
