Их спор прервал стромиловский повар, зашедший в терем с подносом фигурных, в разноцветной глазури архангельских пряников. Подача этого лакомства всегда обозначала на Руси окончание трапезы, а пряники так и назывались в народе «разгонными». Мол, взял, засунул в карман или за пазуху и чеши домой к родне с гостинчиком.
Пока другие уплетали сладкое лакомство, отец Феона позвал Стромилова выйти на открытое гульбище[201], устроенное вокруг терема. Облокотившись на перила, монах наблюдал за тихим, вечереющим городом. Предзакатное солнце, как огромная сахарная голова, растворялось в еще по-летнему теплых водах безмятежной Сухоны. Через Никольские ворота обратно в посад юный пастушок гнал небольшое стадо коров, не столько из необходимости, сколько из юношеского ухарства и бахвальства громко щелкая длинным плетеным хлыстом, каждый раз при этом выкрикивая какие-то грозные слова в адрес и без того кротких и послушных животин.
На пустыре у кабака городской ярыжный[202] с двумя стрельцами колотили двух дошедших до состояния полного изумления пьянчуг. Судя по одеждам, англичан или голландцев, отличавшихся исключительным отвращением к трезвому образу жизни. Три их более сознательных товарища стояли рядом и в потасовку не вступали из опасения провести ночь в холодной бражной темнице, о которой всякое нехорошее поговаривали.
За кабаком блестели зеленые крыши Гостиного двора. Стромилов тихо подошел сзади и встал рядом у перил.
– Чего хотел, отец Феона? – спросил с ходу.
– Скажи, Юрий Яковлевич, кто у тебя сейчас в Гостином дворе обитает?
– А тебе зачем? – спросил воевода и тут же осекся, заглянув в спокойные глаза монаха. – Ну, пара английских факторов. Купец голландский. Один грек, наверно, плут. Наших из Вятки полдюжины и все. Не время. До ярмарки тихо будет.
– Ладно, а из других? – задал вопрос Феона с хитрой улыбкой на лице.
– Из других никого, – покачал головой воевода, – вот тебе крест! Жил одно время Андрюшка Просовецкий, из атаманов тушинских. С братом и женой. Получили у меня кормовые деньги и убыли в Сольвычегодск. А мне проще. Хлопот меньше. Одна свояченица только его осталась. Не хочет никуда уезжать.
Услышав последние слова, Феона вдруг встрепенулся и уставился на воеводу тяжелым взглядом.
– Как зовут? – спросил резко.
– Кого? – удивился Стромилов.
– Свояченицу!
– Марфа. А тебе зачем?
– Фамилия у нее какая?
– Ну какая? Товарищева. Да в чем дело-то?
– Потом объясню.
Феона отвернулся от растерянного Стромилова, взялся руками за резные перила теремного гульбища и глубоко задумался. На него опять нахлынули воспоминания…
Полагая, что путь на Москву по Стромынской дороге поляки, скорее всего, уже перекрыли рогатинами, Феона гнал лошадей на Всполье. Стремительно проскочив по кривым и узким переулкам мирно спящих слобод Спасского и Александровского монастырей, он выехал на Шуйский большак недалеко от Ризположенских городских ворот. Дорога, к счастью, оказалась свободной и безлюдной, только у стен Ризположенского монастыря горели костры, и городская стража тревожно покрикивала в ночную мглу, напуганная беспорядочной стрельбой, раздававшейся со стороны Варварских ворот. Обыватель же, за несколько лет пообвыкший и приспособившийся к Смуте, творившейся в государстве Российском, к происходящему особого интереса не проявил. Ни одна лучина не вспыхнула за ставнями окошек, ни одна дверь не отворилась, ни один порожек не заскрипел. Любопытство по тем временам стало дорого стоить, и каждый горожанин твердо знал, что служивые[203] и за погляд могли мзду жизнью взять, а потому тихо сидели, затворившись по своим избам, не высовываясь и ни во что не вмешиваясь.
Благополучно миновав слободку Скучилиху, тесную и загроможденную повозками, груженными строительным камнем и кирпичом, возок выехал за город, потеряв по дороге рундук с ухабов[204] саней, увязший между двумя подводами в одном из узких уличных проездов. Город закончился. Далее дорога шла по пустынной местности, лишенной жилья и растительности. Только поля, занесенные снегом, и накатанная санная колея, тянувшаяся за горизонт в ночную мглу. Феона спешил, погоняя лошадей. Конечно, он не рассчитывал таким образом добраться до Шуи, до которой было 40 верст, или до Костромы, которая находилась в два раза дальше. Цель его казалась проще и лежала всего в шести верстах от Суздаля. На Быковском погосте Феону ждал доверенный человек, с помощью которого он рассчитывал укрыться от преследователей, переждать и увезти царевну в безопасное место, которое они обговорили в Москве с патриархом Гермогеном. Задача не выглядела невыполнимой, даже несмотря на то что по пятам их шел конный отряд «лисовчиков» на хороших боевых лошадях. Феона слышал позади топот копыт и яростные крики преследователей, но пока они были на безопасном отдалении, вне досягаемости мушкетного выстрела, и расстояние это не сокращалось.
