– Скажи, москаль, – спросил поручик, отходя от опоры моста. – Разве не заслужил этот храбрый пан сармат[213] права сложить свою лихую голову в честной зарубе от равного себе?
Польский офицер остервенело бросил под ноги свою бобровую шапку с павлиньим пером и дико зарычал, тряся сжатыми кулаками.
– Вы, славянское быдло, недостойны сабель, висящих на ваших боках. Только настоящая польская шляхта знает им цену. Вот ты, собачья кровь, что знаешь о польской доблести?
– Я? – усмехнулся Феона, сообразив, что уж если этот польский павлин не убил его сразу, опустившись до балаганного представления, то, значит, сохранилась еще надежда на спасение.
– Что я знаю? – повторил он и пожал плечами. – Да, пожалуй, ничего особенно нового, которого не знают другие. Того, что в Речи Посполитой каждый босяк и обшмыга может купить у бродячего жида за пару дукатов поддельный патент на панство, повесить на бок шутовскую саблю и днями напролет сидеть в корчме, пропивая хозяйство и рассказывая таким же голодранцам завиральные сказки о своих благородных предках.
– Ах ты, курва московская, – заорал поручик, брызжа слюной от возмущения, – теперь наш поединок – дело чести! Я зарублю тебя, а потом отдам твою пани моим товарищам. Так что, если хочешь отсрочить ее мучения, попробуй, продержись подольше. – Поручик вынул саблю из ножен и встал в боевую стойку, заложив левую руку за спину. – Я жду! – сказал он, угрожающе сверкая глазами.
– Дурак ты, пан, – ответил Феона, неспешно и даже лениво вставая напротив противника. – Сабля оружие долга, а не чести, и выяснять личные отношения на ней так же глупо, как стреляться из пушек. Только ляхи могут тешить подобной глупостью свою «сарматскую» спесь. Я же чести в том особой не вижу, но ежели пан так желает смерти, я не буду противиться его желанию…
Карабела поручика со свистом рассекла воздух, не дав Феоне договорить. Удар был стремителен и коварен, но пришелся в пустоту. Осознав промах, поручик отскочил назад, зарычал, оскалился и бросился в новую атаку. Его сабля мелькала, как молния, и жалила, как пчела. Она была то слева, то справа, то сверху, то снизу. Шла по кругу и крест-накрест. Редко можно было встретить такую скоростную и при этом почти безупречную технику сабельного боя. Тем более удивительно было осознавать, что каждый раз в решающий момент поединка на пути его смертоносного лезвия оказывалась пустота или сабля Феоны. Поручик злился. Он не понимал, почему русский не атаковал, а только защищался, при этом так умело, что ни разу не подставился даже под самые хитрые его приемы. Непонимание противника заставляло его нервничать, нервы приводили к усталости, а усталость – к непредвиденным ошибкам. Поручик решил, что понял хитрость врага, и собрался закончить все как можно быстрее двумя-тремя стремительными атаками.
Феона в свою очередь думал совсем о другом. Ему мало было победить поручика. Ибо оставались еще четверо его товарищей, держащих их на прицеле своих карабинов. Феоне надо было перед решающим ударом занять удобное положение между поручиком и его гусарами, чтобы постараться успеть вывести их из строя раньше, чем они это сделают с ним. Наконец Феоне показалось, что удобная позиция была найдена и все готово к решающей атаке. Он сделал ложный выпад, который поручик парировал встречной крестовой атакой, но его крест оказался чуть шире, чуть выше и чуть медленнее, чем надо. Этим и не преминул воспользоваться Феона. Слегка присев на опорную ногу, он вывернул кисть руки и нанес хлесткий удар снизу вверх. Сабля прошла по диагонали, глубоко разрубив кадык и задев сонную артерию. Из разрубленного горла со свистом вырвался воздух. Поручик выронил саблю, зажал горло обеими руками. Глаза его налились кровью, и он, сделав пару шагов, осел на землю, как мешок старого сена.
Тем временем Феона, не давая опомниться гусарам, попытался атаковать их. План хоть и казался безрассудным, однако вполне мог осуществиться, учитывая растерянность противника, но вмешалось непредвиденное. Снег, лежащий на месте поединка, оказался настолько утоптанным, что местами превратился в обычный лед. Феона сделал шаг, поскользнулся и упал навзничь, роняя оружие.
«Ну вот, кажется, и все?» – подумал он обреченно, понимая, что второго шанса ему не дадут.
Страха не было. Вместо него возникло холодное, всепоглощающее любопытство. Заголосила Настя. Запричитала обычно бойкая княжна Марфа. А с неба, тихо кружась, падали крупные снежинки, мягкие, как перина смерти, и холодные, как ледяное дыхание вечности. Феона увидел неестественно огромное черное дуло карабина, глядевшее ему прямо в лоб.
