Спотыкаясь на ровном месте и испуганно озираясь на необычного монаха, дворник заспешил прочь со двора, а Феона, даже не проводив его взглядом, направился к заинтересовавшей его избе. Дверь в людскую, занимавшую большую часть подклети, была приоткрыта.
– Эй, есть кто? – позвал Феона, слегка ударив посохом по косяку.
На его зов из людской вышла круглолицая девушка в простом красном саяне[216] с лубяным венчиком на голове, украшенным мелким северодвинским жемчугом, и вопросительно посмотрела на монаха, не произнеся ни звука.
– Скажи, милая, а дома ли твоя хозяйка? – задал ей вопрос Феона.
– Да, отче, – опустив глаза в пол, едва слышно ответила девушка, – она ждет в горнице.
Служанка движением руки показала на резное крыльцо, ведущее наверх. Слегка озадаченный ее ответом, Феона поблагодарил девушку легким поклоном и, стуча подковками сапог, поднялся по лестнице в хозяйские хоромы. Пройдя холодный сенник[217], он остановился перед настежь открытой дверью горницы[218], на миг испытав давно забытое чувство неловкости, но уже в следующий миг он переступил порог дома и увидел красивую, уже немолодую женщину в богатом, пышном летнике, прислонившуюся спиной к окну и внимательно смотрящую на него.
– Господи, помилуй и прости мя грешного! – произнес монах, перекрестившись на иконостас, и, повернувшись к хозяйке дома, добавил: – Мир дому сему! Как поживаешь, Марфа Ивановна?
Женщина приветливо развела руки в стороны, улыбнулась, как когда-то в прошлом, озорно блеснув большими зелеными глазами, только от волнующей поволоки в них уже не осталось и следа.
– С миром принимаем! – произнесла она высоким, хрипловатым голосом. – Спаси Христос, Григорий Федорович! Давненько не виделись!
– Десять лет, – сухо ответил Феона, оглядываясь по сторонам.
В светлой горнице не было ничего лишнего, все было по-женски чисто, опрятно и изысканно. В воздухе держался устойчивый, но очень тонкий аромат незнакомых монаху благовоний. Только громоздкая европейская постель под пышным балдахином, занимавшая добрую четверть комнаты, смущала своими размерами, внося в сознание известную долю беспокойства и волнения.
– Давно! – с грустью повторила Марфа, жестом приглашая Феону сесть с собой за небольшой обеденный стол, стоящий рядом с кроватью.
Тихо вошла служанка и внесла поднос с кувшином вина и закусками. Поставив ношу на стол и наполнив серебряные кубки до краев, она так же тихо удалилась прочь.
– Ждала тебя, – улыбнулась Марфа, видя вопрошающий взгляд Феоны. – Хорошая шутка, ты – монах! Впрочем, судя по тому, как ты едва не вытряхнул Ермолку из порток, ты все тот же Григорий Образцов, которого я знала!
– Да и ты, княжна, видимо, не сильно изменилась? – улыбнулся в ответ Феона. – Все бегаешь?
Марфа задумчиво посмотрела на собеседника и отхлебнула из бокала:
– Помнишь, Образцов, наш последний разговор? Тогда я обещала рассказать тебе свою историю.
Феона хотел что-то ответить, но Марфа посмотрела на него такими глазами, что он сразу осекся.
– Когда Борис Годунов казнил моего отца, опекуны, быстро промотав состояние, решили выдать меня за одного старого хряка, имени которого даже произносить не хочу. Я сбежала прямо из-под венца. Прибилась к шишам[219] купца Строгонова. С ними добралась до Нижнего Новгорода, где на меня донес воевода Бахтаяров. Меня поймали и отправили обратно к мужу. Я тогда и нож для постылого припасла, но он сам меня не принял! Ты, судья, знаешь правило!
Феона понимающе качнул головой и произнес отстраненно, словно зачитывал приговор:
– За измену жена отправляется в монастырь на покаяние, а муж имеет право вернуть ее в течение двух лет. Если он «забывает» о жене, то она остается там навсегда.
– Именно так и было, – ухмыльнулась княжна, – меня сослали в Покровский монастырь под надзор родной тетки Тарсилы Товарищевой и «забыли». К тому времени, когда ты явился в Суздаль, тетка уже умерла, и я решила бежать. Тут ты и подвернулся. Потом десять лет кочевала с Андреем Просовецким. Была ему второй, а может, и первой семьей, но здесь он меня бросил. Хорошо хоть не сдал властям. И на том спасибо!
Феона, выслушав исповедь Марфы, испытал смешанное чувство острой жалости и глубоко запрятанной неприязни к своей старой знакомой, которая когда-то едва не стала ему чем-то большим, чем просто спутница в опасном путешествии.
– Стало быть, теперь ты так же делишь воеводу Стромилова? – бросил он ей жестко.
Княжна Вяземская вспыхнула, бросила гневный взгляд на монаха, но тут же взяла себя в руки и нарочито спокойно произнесла:
– А это не твое дело, Образцов, – и, немного помолчав, добавила уже миролюбиво и грустно: – Я старею, Григорий Федорович, скоро уже не смогу жить прежней жизнью. Но пока я нужна хоть кому-то, все останется как было. Что поделать, я люблю волю и мужиков! Я так устроена! И потом, кто тебе сказал, что Стромилову лучше с его железным рейтаром в сарафане, чем со мной? Со мной он счастлив, а с ней – нет!
– А рожа у него от счастья поцарапана? – с иронией спросил Феона, поставив на стол так и не початый кубок с вином.
