– Я не поеду с тобой, воевода, – немного смущаясь, ответила она и натянуто улыбнулась.
– Ну что же, это твое решение, – пожал плечами Феона, – а что делать будешь? Вернешься в монастырь?
– О нет! – пылко воскликнула она. – Туда ни за что! Лучше сразу смерть!
Феона неодобрительно покачал головой.
– В смерть словами не бросаются, княжна! – сказал он сурово.
Марфа только улыбнулась в ответ:
– Когда-нибудь, когда мы встретимся снова, я расскажу тебе свою историю! А пока, воевода, я останусь с ними, чтобы рассказать ее атаману!
Феона посмотрел в глаза княжны и задал только один короткий вопрос:
– Почему?
– У меня нет выбора. Беглая черница рано или поздно будет поймана и возвращена в обитель, только уже без всякой надежды. Но кто посмеет тронуть меня, пока я под защитой? Я молю только о том, чтобы это длилось как можно дольше!
– Что же, Марфа Ивановна, тогда прощай! Далее наши дороги расходятся. Береги себя!
Феона в пояс поклонился княжне и, взявшись рукой за дверцу, собрался садиться в возок. Жалел ли он о решении своей новой знакомой, с которой пережил столько опасных приключений за прошедшую ночь, или, наоборот, испытывал облегчение, сняв с себя ответственность за беглянку, которая не просто могла помешать заданию патриарха, но стать смертельно опасной для всех его участников? Лицо Феоны было непроницаемо.
– Воевода, – остановила его Марфа, – разреши с крестницей проститься? Она ведь теперь мне все равно что дочь!
Феона улыбнулся и пропустил Марфу к возку. Маленькая девочка только что оторвалась от пышной груди своей новой кормилицы и теперь, пуская молочные пузыри, тихо дремала на ее руках. Княжна посмотрела на нее, словно запоминала черты этого маленького комочка человеческой плоти, за право жизни которой ночью заплатили своими жизнями немало людей, среди которых легко могла оказаться и сама княжна Марфа Ивановна Вяземская. Марфа неуклюже погладила девочку ладонью по влажной розовой щечке, после чего посмотрела на стоящего рядом Феону и неожиданно жарко поцеловала его в губы.
– Спаси Христос, Григорий Федорович, за все! – воскликнула она, быстро отходя в сторону. – Поезжай уже скорее, а то расплачусь!
Сквозь слюдяные оконца в возок проникал дневной свет. Феона сидел на лавке, обитой мягким сафьяном, сняв шубу и расстегнув все пуговицы кафтана. Он был грустен и задумчив. Напротив тихо похрапывала молодая мамка, откинув голову на лазоревые подушки из драгоценной камки. В резной люльке гулила о чем-то своем маленькая Настя. Повозка легко неслась по Торговой площади Суздаля, мимо государева Гостиного двора с торговыми рядами и его тремя сотнями лавок, полулавок и простых прилавков. Здесь торговали луком и чесноком, шубами и калачами, киселем, рукавицами, хлебом, сапогами, скобами и хмелем, лаптями и рогожами, пушниной и готовыми кафтанами с шапками. Да разве можно перечислить все, чем торговали на Гостином дворе? Суздаль жил своей обычной жизнью, несмотря на Смутное время, сильно пошатнувшее благополучие этого богатого русского города.
Феона поймал на себе пытливый и заинтересованный взгляд пробудившейся вдруг молодки. Он закрыл глаза и почти мгновенно погрузился в странное состояние между сном и бодрствованием, когда важные мысли плыли как облака по небу, не встречая сопротивления напряженного сознания, а тело расслабленно принимало негу полудремы за полноценный сон и отдых. Феона отдыхал и думал одновременно. Он давно научился это делать, и это умение его часто выручало. Волею властей предержащих ему предстояло опасное предприятие, которое сулило большие неприятности многим, а в первую очередь ему самому. Требовалось особое решение, и он уже знал, каким оно будет.
В книжном хранилище было привычно тихо. Даже назойливые осенние мухи, жирные и наглые, лишь сонно ползали по потолку, не предпринимая обычных попыток нападать на все живое и движущееся. Впрочем, нападать было не на кого. Библиотека пустовала. Только в скриптории ерзал на лавке излишне суетливый Маврикий, высматривая за перегородкой место, куда мог запропаститься его наставник. На голове послушника белела чалма из узких полотняных бинтов, плотно наложенных на его рану опытной рукой отца лекаря. Большие синяки под опухшими веками и болезненная бледность лица говорили о недавно перенесенном Маврикием испытании лучше всяких слов. Но, откровенно говоря, чувствовал он себя после нескольких дней, проведенных в монастырском лазарете, совсем не так плохо. Лечение явно пошло на пользу, несмотря на отвратительные воспоминания о способах лечения, применявшихся к нему.
Слегка скрипнула входная дверь. В библиотеку вошел отец Феона, неся под мышкой небольшой сверток. Закрыв дверь на железную задвижку, он неспешно подошел к своему рабочему столу, стоявшему на невысоком деревянном основании в левом углу книгохранилища. Положив сверток на середину стола, Феона осторожно развернул его.
– Маврикий, иди сюда!
