Т у р г е н е в. Поздно вечером получил ваше письмо — порадовался и почувствовал (и не в первый раз после моего отъезда из Петербурга), что вы стали в моей жизни чем-то таким, с которым я уже никогда не расстанусь. К 25 мая я вернусь в Москву на Пушкинский праздник. Боюсь, что не застану вас. Как бы мы, говоря малороссийским слогом, не разминовались. Прошу вас дать мне знать, каким поездом вы отправитесь из Москвы на юг. Я бы ожидал вас на Мценской станции и проводил бы до Орла… Охотно бы попросил вас погостить у меня день в деревне — она всего в десяти верстах от Мценска, но это причинило бы вам много хлопот, так как вы едете не одни… Моя просьба не провожать меня была глупостью. Мне просто не хотелось проститься с вами среди толпы… а толпы-то и не было. Я все время поглядывал на двери вокзала в надежде, что авось… но этого не случилось… Мне вас забыть — очень мудрено… да я и не желаю этого. Сейчас вышел от меня Островский — и велит вам кланяться. Он очень вас любит и ценит.
С а в и н а. Передайте Александру Николаевичу мой глубокий поклон. Я благодарна ему за роль Дикарки и за другие роли… На гастролях в Одессе буду играть «Бесприданницу». У вас все считают, что Лариса написана специально для меня.
Т у р г е н е в. К великому моему огорчению, я не видел вас в этой роли, а в Одессу вряд ли сумею приехать.
С а в и н а. Не приедете? Как же быть? Я сыграю Бесприданницу… для вас. (Пауза.) «Я давеча смотрела вниз через решетку, у меня закружилась голова, и я чуть не упала. А если упасть, так, говорят… верная смерть. (Подумав.) Вот хорошо бы броситься! Нет, зачем бросаться!.. Стоять у решетки и смотреть вниз, закружится голова, и упадешь… Да, это лучше… в беспамятстве, ни боли… ничего не будешь чувствовать! (Подходит к воображаемой решетке и смотрит вниз. Потом с ужасом отбегает.) Ой, ой! Как страшно! (Сквозь слезы.) Расставаться с жизнью совсем не так просто, как я думала. Вот и нет сил! Вот я какая несчастная! А ведь есть люди, для которых это легко. Видно, уж тем совсем жить нельзя: их ничто не прельщает, им ничто не мило, ничего не жалко. Ах, что я!.. Да ведь и мне ничто не мило, и мне жить нельзя, и мне жить незачем! Что же я не решаюсь? Что меня держит над этой пропастью? Что мешает? (Задумывается.) Ах, нет, нет… Не Кнуров… роскошь, блеск… Нет, нет… я далека от суеты… (Вздрогнув.) Разврат… ох, нет… Просто решимости не имею. Жалкая слабость: жить, хоть как-нибудь, да жить… когда нельзя жить и не нужно. Какая я жалкая, несчастная. Кабы теперь меня убил кто-нибудь… Как хорошо умереть… пока еще упрекнуть себя не в чем. Или захворать и умереть… Да я, кажется, захвораю. Как дурно мне!.. Хворать долго, успокоиться, со всем примириться, всем простить и умереть… Ах, как дурно, как кружится голова. (Подпирает голову рукой и сидит в забытьи. После паузы постепенно слабеющим голосом.) Нет-нет, зачем… Пусть веселятся, кому весело… Я не хочу мешать никому! Живите, живите все! Вам надо жить, а мне надо… умереть… Я ни на кого не жалуюсь, ни на кого не обижаюсь… вы все хорошие люди… я вас всех… всех люблю» (Посылает поцелуй.)»
Т у р г е н е в. Как вы хорошо поняли роль. Как тонко и изящно вы играете. (Пауза.) (Читает письмо.) «Очень может быть, что я отправлю моих спутниц по Варшавской дороге, а сама поеду на Москву…» (После паузы.) Если бы вы приехали одни!.. Воображение у меня разыгралось… Два дня в Спасском!.. Нет, ничего, молчание! — как говорит в «Записках сумасшедшего» Гоголь… Здесь, в Москве, я продолжаю кружиться, как щепка в проруби… О вас думаю часто… чаще, чем бы следовало… Вы глубоко вошли в мою душу… Напишу вам, как только приеду в деревню, и начну ждать. Здесь мне задали работу для Пушкинского праздника, не знаю, как с ней справлюсь… Будьте здоровы. Я люблю вас…
С а в и н а. Я отвечу вам словами Беатриче: «…я могла бы сказать, что люблю вас больше всего на свете. Но вы мне не верьте, хотя я и не лгу. Я ни в чем не признаюсь, но и ничего не отрицаю… (После паузы.) А теперь я спрошу, какое из моих достоинств заставило вас страдать любовью ко мне?» (Пауза.) Что же вы молчите? Отвечайте! Теперь ваша реплика.
