Русаков от такой неожиданности даже опешил. Он не представлял, что Керстин, способна на такие страсти–мордасти, которые в Советском союзе были под запретом. Он потянул её за отворот замшевой юбки. Керстин была прекрасна, как Афродита на полотнах великих мастеров древнегреческой эротики. Русаков, открыв рот, очарованно смотрел на девушку и не мог сдвинуться с места.
– А если вдруг твой дед….
– Найн, найн, найн –не бойся! Мой гросфатер, никогда не заходит май цимер…. Ком–ком цу мир –я хочу любить тьебя, –сказала девушка, протягивая к парню руки.
И Русаков сделал этот шаг. Сделал, вопреки своим юношеским страхам и мнимой эротофобии, которую он сам себе когда–то придумал. Керстин почувствовав юношескую робость, обняла его за шею и потянула следом за собой, страстно лобызая его в припухшие губы, и в лицо, которое еще пахло озерной водой.
Русаков не мог больше сопротивляться своим чувствам, которые взорвавшимся инстинктом рвали его на части. Отдавшись во власть этой девчонке, он неуклюже плюхнулся на диван рядом с Керстин. Её тело, её волосы пахли французскими духами. Таких запахов ему раньше не доводилось ощущать. Так ароматно и возбуждающе не пахла, ни одна его одноклассница, с которыми ему доводилось учиться и танцевать на школьной дискотеке. В тот миг ему стало настолько хорошо и приятно, что он блаженно простонал.
Русаков не мог больше сопротивляться своим романтическим чувствам, которые взорвавшимся инстинктом рвали его плоть. Отдавшись во власть этой девчонке, он неуклюже плюхнулся на диван рядом с Керстин. Её тело, её волосы пахли французскими духами. Таких запахов ему раньше не доводилось ощущать. Так ароматно и возбуждающе не пахла, ни одна его одноклассница, с которыми, ему доводилось учиться, и танцевать на школьной дискотеке. В тот миг ему стало настолько хорошо и приятно, чуть не свихнулся от проснувшихся чувств.
Сашка обнял немку, и гонимый природным инстинктом, неумело прижался к ней. Её тело было, словно пластилиновое и прямо таяло в его руках. Керстин была на удивление спокойна и уверена в себе. Русаков в то время даже не знал, что у немцев с седьмого класса преподавался предмет: «Физиология семейных отношений». С каждой секундой он заводился, словно старомодный пылесос. Керстин же в своём желании не была холодна, как ледяная глыба на вершине, которой горело дьявольское пламя. Она не хотела простых мимолетных отношений с русским – она хотела чего-то такого большего, чего он ей пока не мог дать.
Руки Русакова скользнули по клавишам пианино, стоящему около стены, и его палец остановился на последней клавише, которая выдало последнюю ноту -до.
– Вас ист лус, – спросила Керстин, на родном языке….
– Я не знаю – я боюсь, – сказал Русаков, еле себя сдерживая.
– Туй нихт хаб кайне абст, – ответила Керстин. –У нас в ГДР кому исполнилось зехцейн яре учителя выдают «предохранители» – Kondome, чтобы мы лернен, а кайне киндер гемахт, – сказала она.
Русаков отключив инстинкты, жевал финский солями, запивая его гадким и горьким пивом «Радеберг». Оно было совсем не вкусное и противное, но ему ничего не оставалось делать, как ждать, ждать и ждать своего совершеннолетия.
И пусть она была немка…. И пусть она по вероисповеданию лютеранка, и пусть даже её дед был солдатом и воевал там – на Восточном фронте против наших. Сейчас для него это было уже не важно. Он был неимоверно влюблен. Он любил, и ему ничего больше не было нужно от этой жизни. Даже тайна, которую ему открыл дед, померкла по сравнению с этим.
Увидев слезы, на глазах Керстин, Сашке показалось, что ей на душе больно – больно осознавать тот факт, что великое государство всего через сорок лет сравнит романтику и чувства первой любви с грязной похотью.
Глава двадцать восьмая
По следу
С нескрываемой радостью «Молчи», словно ветер, ворвался в кабинет, своего папаши – полковника Шабанова, и, торжествуя победу, положил ему на стол увесистую папку.
– Ну, что там у тебя сынок?! – спросил тот, и, кивнув в сторону кресла, предложив присесть.– У тебя что понос?
– Батя! Это дело господина Корейко, – ответил оперуполномоченный, переводя разговор в шутку. Усевшись в кресло, Михаил достал сигарету:
– Батя, а можно закурить, – спросил он.
Полковник кивнул головой и сказал:
– Кури, я только двери закрою….
Закрыв дверь в кабинет, отец присел напротив и приготовился слушать.
– Есть батя – есть, я нарыл, – радостно и с восторгом сказал, «Молчи». Три месяца поисков по архивам, и у меня в этой папке то, что, возможно, станет настоящей сенсацией, если это обнародовать!
– Ну, давай, потрясай, меня сынок, не томи душу, – сказал полковник.
– Короче так –слушай! Этот старичок-моховичок Мартин Грассер, парень совсем, не простой. Я тебе уже говорил, что он был призван в местную школу «абвера» в Дабендорфе на должность связиста. А на самом деле служил в «абверкоманде –209 Пехфогель», денщиком.