Школа-интернат — особый дом. Хороший дом. Самая большая комната называется классом. Класс высокий, светлый. В два ряда стоят парты. Парты пахнут краской. Блестят. В углу класса шкаф. В нем книги, тетради, карандаши. На партах чернильницы с синими чернилами. Они лучше синих карандашей пишут. Карандаши у меня были и раньше. А вот чернильницы такой не было. Теперь есть. Хорошо. Перед партами стол учителя. На передней стенке висит черная доска. На ней пишут мелом. В сторонке от классной доски стоят большие классные счеты. В простенке между окнами портрет. Ленин. Смотрит с улыбкой. Ждет, наверно, когда мы все всему научимся.
Ребята бегали по классу, пока не было учительницы. Каждый выбирал себе парту то рядом с окном, то подальше, как охотники выбирают скрадовку для охоты.
В школе-интернате много комнат. Классы, библиотека, спальни. В спальне кровати стоят рядом. Они покрыты цветными одеялами, как осенний лес листьями. Под одеялами матрасы, а не оленьи шкуры. Белые как снег простыни. Чисто, тепло, хорошо. Одна из комнат называется столовой. В два ряда вытянулись большие столы. На них будто только что выпал снег. Это скатерти такие белые. То ли от них светло, то ли от окон больших. Много света. На столах стоят тарелки, лежат ножи, ложки, вилки. Ребята едят все вместе. Всем вместе есть хорошо! Вкусно. Весело.
В школе учатся не все, а только сильные, здоровые. Это заметил я осенью, в первые дни. Сначала каждого осматривает не учительница, а женщина в белом халате. Старшие ее называют Дохтур-най.
У нее есть блестящая металлическая трубка. Слушают ею, как бьется сердце. Затем по груди стучит молоточком; заглядывает в рот, просит показать язык. Не болтливый ли он? Потом что-то пишет. И говорит с учителем. Без Дохтур-най в школу не принимают. Я ее больше всего боялся. Но меня приняли.
А еще интереснее было в бане. Некоторые ребята, те, родители которых кочуют с оленями, не хотели идти мыться. Они на баню смотрели, как трусливые зайцы. Не ждет ли их там что-нибудь страшное? Не живет ли там куль — злой дух? А главное, надо быть раздетым на глазах у чужих людей. Стыдно. Один мальчик смешнее других выглядел. Верхнюю одежду снял, нижнюю снимать отказался наотрез. «Давай так мыться. Все скидывать не могу. Как это быть голым на глазах у всех».
А я бани не боялся, так как мой атя сам складывал печь в этой бане. И я уже мылся. Не раз. В бане было тепло, как летом. Даже жарко. Душно. Как перед грозой. Разделись быстро. Голые, как линялые утки, ребята летали от одного предмета к другому. То и дело слышалось: «Что это?» «А это что?» В бане было шумно, как на птичьем базаре. Шум, гам. Я подошел к баку с холодной водой. Подставил под кран таз. Все смотрели на меня, что будет дальше. А дальше было обыкновенно. Повернул кран — полилась вода. Ребята, как идолы, стояли вокруг меня. Удивленно посматривали. Конечно, те, кто поменьше да из дальних кочевий приехали. Налив немного воды, я вылил ее на пол. Малыши завизжали как ужаленные. Они повскакали с мест и забрались на скамейки. «Что такое?» — спрашивает воспитатель. «Плохая вода, — отвечает кто-то, — злой дух!»
Я знаю, люди боятся холодной воды. Дедушка говорил, что в ледяной воде злые духи живут. Воспитатель показал другую воду. Она была теплой, как солнце. Этой водой поливались, плескались. Было весело, как под солнцем.
Кончился день в новой школе-интернате. Пора спать. И надо было ложиться не на привычные оленьи шкуры, не на низкие нары, а на кровати, с которых нетрудно упасть.
Когда настало утро, увидели чудо. Некоторые спали под кроватью. Ночью разыскали они свою одежду — малицы, ягушки — и легли под кровать. Смешно. Я бы так не сделал. У нас дома тоже кровати. И еще у каждого ученика отдельное полотенце. На полочках лежат мыло, зубной порошок, щетки. Это, может быть, и лишнее. Потому как я серу лиственничную жую. Зубы мои и так чистые, белые, горностаевые.
Школа-интернат — особый дом. Хороший дом. В нем мы все равны.
За окном ходит долгий зимний вечер. Ступит он на снежинку — слышится хруст. Прикоснется к веткам — они звенят на звездном морозе. В такой вечер хорошо сидеть у теплой печки и слушать сказку.
— Жила-была рыбка. Плавала она в речке. Резвилась, играла. А мы ее едим, — говорит один из мальчиков, снимая с чебака сухую шкурку. — Вкусная рыбка!
— А сделало вкусной эту рыбку солнце! Оно ее высушило. Мне дедушка рассказывал.
— Разве солнце всех сильнее?
— Нет! Туча сильнее солнца, — говорит третий мальчик. — Она своими черными крыльями закрывает золотые лучи солнца.
— А кто сильнее тучи?
— Гора. Выше черной тучи белеет голова каменного Урала.
— А сильнее горы кто?
— Говорят, какой-то махар, по-русски его мамонтом зовут. Говорят, он изрешетил даже каменную гору. Оттого в ней так много пещер.
— А сильнее сказочного махара собака. Она насмерть загрызла мамонта. И с тех пор лишь кости его в земле находят.
— А кто сильнее собаки?
— В сказке говорится, будто духи, лесные боги-идолы, сильнее собаки. Они насылают на все живое болезни.
