Прочтет она в книжке стихотворение — по телу тепло пройдет, будто в моей душе, как в потушенном чувале, вдруг разожгли огонек. Огонек разгорается и растет. Меня бросает и в жар и в дрожь. И я становлюсь словно заколдованным. И не смотрю больше на Эви и не дергаю ее за косички, а вслушиваюсь в завораживающее слово Пушкина. И уношусь в волшебный мир, где светло, тепло, высоко. Во мне растет надежда. Надежда безымянная. На что надеюсь, не знаю — наверно, на счастье… И все же мне необычайно тепло, высоко, светло.
В зимние каникулы я поехал к тете, в оленье кочевье.
Скрипят полозья. Цокают копыта. Поет снег. Доносятся крики детей. Веселый лай собак. Восклицания и смех женщин.
— Ого-го! Ого-го!. — однообразная песня пастуха, погоняющего стадо. Мы едем, кочуем вместе с оленеводами, которые сняли сегодня чум и переезжают на новое стойбище.
На новой поляне, окаймленной высоким лесом, поставят оленеводы чум. У нового лесного озера появится пастбище. На новом стойбище потечет привычная жизнь оленевода.
И мы с Ай-Теранти живем этой древней жизнью. И нам эта жизнь кажется сном, таким же белым, смутным, расплывчатым, как эти снега, небеса, и таким же суровым, неспокойным, как снежные бури, налетающие внезапно с ревом и свистом.
Впереди на нарте, запряженной тремя оленями, едет Никита, муж моей тети. Он бригадир колхозного стада. Сзади скользит еще много нарт. Все они соединены в один санный поезд — аргиш.
Никита не гонит оленей, как обычно, а часто оглядывается назад. Усталые олени идут вяло: им сегодня тяжело. Вторые нарты нагружены вещами, третьи — провиантом, на четвертых — шкуры чума, вдоль и поперек перевязанные веревками из оленьих сухожилий…
А дальше едут женщины, дети, старики и мы — ученики школы-интерната. Мы приехали на школьные каникулы. И нам здесь интересно. И мы стараемся сидеть на нартах, как настоящие оленеводы, взмахивая хореем на передового оленя, покрикивая и понукая его.
Низкое зимнее солнце, опоясанное двумя золотыми кругами, пересекающимися по сторонам его, сияло загадочно ярко. Пламенные лучи двух мощных солнц и главного, центрального, светила струились в морозном воздухе, зажигая алмазы, рубины, изумруды на заснеженных елях и кедрах, которые стояли вдоль таежной оленьей дороги, как могучие богатыри. Каждая крупинка снега горела своим светом. И эти цвета казались маленькими зимними цветиками, как в сказке выросшими в этот ясный день на снежной одежде тайги.
Хотя местность была и не особенно холмистой, наши нарты качало, как лодку на волнах: под снегом корни деревьев, рытвины, кочки. Густая и высокая тайга сменялась тундровыми зарослями кустарников ольхи и криволесьем. Здесь хвойные деревца и белые березки, причудливо изогнутые, с неловко растопыренными пальцами-ветками изувеченных рук-сучьев, пробуждали жалость. Хотелось отдать им свои теплые малицы из оленьего меха…
Первая нарта остановилась.
Спрыгнув на землю, воткнув в снег хорей, Никита подошел к передовому оленю. Олень, приподняв голову, устало взглянул на хозяина.
— Устал? — сказал Никита, взглянув на передового. — Облегчить тебя, что ли?
Взяв висевший у пояса нож, он надрезал оленю хвост, заструились алые капли крови.
— Что-то ты, брат мой, стал слабоват. Не застоялась ли кровь твоя? Не пустить ли кровь из копыт?
Старый испытанный олень смотрит на хозяина грустными глазами.
— Лучше бы Торум отозвал тебя к себе, что ли, а то самому решать тебя не хочется. Столько мы с тобой каслали…
Рогатый друг Никиты издал хоркающий звук, будто и на самом деле понимал хозяина.
— Ладно, не плачь. Гуляй сам по себе. В стаде будь вожаком. А в упряжке время твое прошло.
Нарты подъезжали. Останавливались. Аргиш подтягивался. Слышался скрип оленьих копыт, поглощавший голоса людей и звуки тайги.
Подъехала нарта моей тети. Женские ездовые нарты особые. Они выше мужских и закрыты с трех сторон высокими спинками. Чтобы дети не упали во время быстрой езды. А высокие копылья предохраняют на переправах через таежные речки. Очень хотела моя тетя детей. Но так и не дождалась их. А на женской ездовой нарте поездила вдоволь…
Помню, подъехала тогда к нам радостная, улыбчивая. Сияя живыми, блестящими глазами, она спрашивала меня:
— Ну, как езда на оленях? Нравится тебе наш аргиш, наше большое каслание?
И я в ответ радостно кивал ей. Как же могло мне не нравиться. И олени, и собаки, и сказочный лес, и сказочные три солнца на сказочном зимнем небе!..
У кромки белой поляны, на которой остановились олени, стоял кедр. На развесистой кедровой ветке резвились две белочки. Скрип полозьев нарт и появление оленеводов не испугали их. И только когда я крикнул от удивления, что вижу настоящих, живых белок, они мгновенно застыли, как маленькие всадники в пушистой шубе. Словно удивились: откуда мы, такие, взялись?
«На ветке дерева всадник в пушистой шубе скачет» — так говорит мансийская загадка о белке. Перед моими глазами ожила загадка.
