— Если бы духи, лесные идолы, правда были такие сильные, их тогда бы люди в огонь не бросали. Рассердится человек на лесного духа за то, что он не помогает охоте, и сжигает идола.
— Огонь сильнее духов.
— Если огонь такой сильный, то почему он гаснет от дождя?
— Вода сильнее огня.
— А сильнее всех наша учительница. Ее все слушаются, — пролепетал самый маленький мальчик, первоклассник, до этого сидевший молча.
И для меня моя учительница Евфросиния Ивановна всех умнее, сильнее, добрее. Она приходит ко мне во сне. И домой иногда приходит, говорит с мачехой, отцом. И мне кажется, в классе учительница смотрит на меня как-то по-особому. Мне становится тепло-тепло. И я забываю горечь. Зато запоминаю все ее слова, стараясь не пропустить ни одного из них. И писать стараюсь красиво, четко, чисто. Но это мне дается нелегко. Нет-нет да и кляксу поставлю. Ругаю себя за это, но ничего не могу поделать. И костюм у меня стал весь в пятнах. Отец купил суконный синий костюм. А я его весь извозил. На перемене ребята пристают. И я борюсь с ними. Только силенок у меня маловато. Они меня все время на пол валят. Ничего, не особенно это больно. Больнее другое. Когда Евфросиния Ивановна посмотрит на меня, как мачеха. И тогда сердце мое опять забьется живой рыбой в шершавых руках рыбака. Зато когда я первый решу задачу или прочитаю наизусть стихотворение, в глазах Евфросинии Ивановны зажигается особый свет. От него мне становится светло-светло… А на перемене я с ребятами бегаю, балуюсь, словно я самый счастливый, словно у меня тоже, как у всех, есть мама…
И еще одна радость была у меня. Особая радость. Тайная радость. Рядом со мной сидит Сказка. Белая Сказка. Большеглазая сказка. Это не та Агирись, с которой я еще не ходил в школу. Это другая. Ханты. Старшие зовут ее ласково Эвилэнки. Я тайно зову ее Эви. «Эви» по-хантыйски «девушка». Загадочно ведет она себя со мной. Сидит рядом, будто и не замечает меня. Лишь когда у нее по арифметике задача не получается, поглядывает на меня. И я на нее смотрю. Любуюсь ее розовато-снежными щеками с ямочками и ушком, в котором есть дырочки для серьги, ее чуть вздернутым носиком. А она иногда посмотрит на меня задумчиво-загадочными глазами и хотя даже не улыбнется, в душе моей вдруг какая-то волшебная птица замашет крыльями. И, сидя за партой, я лечу вместе с этой белой Сказкой далеко-далеко, в загадочно-волшебное царство, где ласково, светло, высоко.
Но эта сказка длится мгновение.
На улице морозище. Стены нашей школы трещат. А на стеклах окна снежные узоры. Сказочную жизнь нарисовал там мороз. Холодновато в нашем классе. Но когда дерну мою таинственную Эви за косички, когда она опять посмотрит на меня, мне снова тепло, светло, высоко. Дергать ее за косичку — большое, единственное для меня удовольствие. Дерну за косичку и жду, когда запищит или пожалуется Евфросинии Ивановне. Но она, как назло, не пищит, не взвизгивает, не жалуется учительнице. Только взглянет на меня загадочно-сказочными глазами и снова смотрит в тетрадь или в книгу. Мне так и хочется разорвать, выбросить злополучную тетрадь или книгу, но опасаюсь Евфросинии Ивановны — вдруг ее брови нахмурятся, а в глазах погаснет тепло. В них, в глазах русской учительницы, мой свет, моя радость, моя надежда. Не будь их, я тут же замерз бы, как стекло на окне, как снег за окном, как река, закованная льдом.
