— Но я не грубил доброй фее, — проникновенно улыбнулся Владимир. — И в песочные часы меня никто не превращал. Просто по утрам мне нужна, так называемая, зона комфорта, куда нет доступа ни близким людям, ни подчинённым, ни тем более посторонним. К счастью, руководство из числа учредителей тоже предпочитает выходить на контакт ближе к обеду, а лучше после него. И что это тебе вдруг взбрело в голову, — снова поморщился Пустовалов, — что совместное пробуждение это мило?
— Не знаю, — растерянно вздохнула Александрина. — Ни с того ни с сего стала в этом нуждаться. Должно быть, старею, — она нервно повела плечом, — или просто сильнее влюбляюсь в тебя.
— Всегда считал, — ровно пояснил Владимир, оставив без внимания неуклюжий намёк на комплимент, — когда сильнее влюбляешься, стараешься оберегать друг друга.
— Разве провести вместе несколько утренних минут не означает оберегать?
— Нет, не означает, — безапелляционно изрёк Пустовалов. — Удивительное дело, — задумчиво продолжил он. — Женщины, как правило, выражают намерение продлить, так называемый, конфетно-букетный период отношений. Но при этом неосознанно стремятся, чтобы он оказался короче. Не согласна? — дружелюбно уточнил Владимир. — А чем иначе считать твою жажду совместных утренних пробуждений? Сандрина, в этом, казалось бы, невинном желании таится опасность поскорее навесить на себя кучу домашних обязанностей. Ах, как приятно будет приготовить ему завтрак! Ах, мне совсем нетрудно постирать носки и рубашки вручную, даже при наличии современной стиральной машины и щадящей стирки в ней! Ах, зачем нам нужен ресторан, если я сегодня, а также завтра и послезавтра приготовила потрясающий ужин! А после этого, кто-то раньше, кто-то позже, начинает негодовать по поводу того, как заел быт. Так что, Сандра, давай оставим всё как есть. И не будем портить чудесный период отношений, который нам вполне по силам продлить. Ну пойми, — мягко обратился он, устремив на молодую женщину умоляющий синий взгляд исподлобья, от которого она всегда теряла голову и зачастую способность рационально мыслить, — не радуют меня все эти якобы приятные бытовые мелочи. Неужели ты не можешь понять? Это же первый шаг к деградации отношений, символ которой майка и тапочки.
— Скажи ещё, халат и бигуди, — фыркнула Александрина, сообразив наконец, что Владимир подтрунивает над ней, стараясь безобидно рассмешить.
— И это тоже, — живо подхватил он. — А знаешь, — резко сменил он обсуждаемую тему, — через месяц мы с тобой летим на Сицилию, — поспешил подняться из кресла Пустовалов. — Ты просто переутомилась, приблизившись к креслу Александрины, потрепал пятернёй её волосы, придавая молодой женщине задорный вид. — Время после предыдущего отпуска слишком затянулось.
— Скорее всего, — поднялась следом за ним Александрина, чтобы проводить возлюбленного. — Извини меня. Просто я очень тебя люблю.
— Я тоже очень тебя люблю, — снизошёл до прощального поцелуя у двери Пустовалов.
Оставшись одна, Александрина некоторое время размышляла, перебирая разговор с Владимиром. Обретая после расставания способность рассуждать, вскоре заключила, что в отношениях с ним ощущает себя так, словно любимый мужчина намного младше её, и она отчаянно боится его потерять. Непредсказуемый Владимир представлялся ей сгустком энергии, направление деятельности которой невозможно предугадать. Подспудно Александрина осознавала, что ей и не следует ничего предугадывать. Остаётся просто любить и принимать любовь человека, возникающего в её жизни, когда удобно ему. Стоило ли мириться с негласно установленными Владимиром правилами общения, ради нечастых встреч с ним? Для разума Александрины не возникало такого вопроса. Сердце настойчиво твердило — стоит.
Внезапно на память пришёл Виталий, рассудительный, неторопливый, немного суровый и, в её представлении, исключительно надёжный. Объятая необъяснимым куражом, Александрина решила навестить парня, чтобы хоть на короткое время почувствовать себя под его покровительством.
Год назад
Дорога в Сосновку приятно радовала глаз окаёмкой берёз, в нежной зелени пробивающейся листвы, с бордовым оттенком отцветающих почек. Едва заметный травяной покров ближе к деревне сменился сплошным изумрудно-зелёным ковром.
— Надо же, — восхитилась Александрина, повернувшись к попутчице, женщине лет сорока, которую подобрала на выезде из города, — какая чудесная трава. Интересно, почему здесь гораздо ярче?
— Да это не трава, — усмехнулась спутница. — Это озимые. Пшеница.
— Разве у дороги сеют пшеницу? — удивилась Александрина. — Я думала, только на полях.
— На полях само собой, — покивала женщина. — Только за них налоги большие платятся. А здесь, на обочинах, земля неучтённая. Урожай снимут — денежки в карман. Ну, ясное дело, поделится хозяин «Агрофирмы» с главой района. Просто так сеять никто бы не дал.
— Надо же, чего только ни придумают.
