– Она снова сделала это, – демонстрировала я уравнение. – Это что? Чья-то карта смерти?
Воронцова вздрогнула, не решаясь прикоснуться к экрану.
– Разреши, я отправлю фотографию Воеводину? Мы не общались больше десяти лет, но вдруг у него будут идеи, что с этим делать? Старые рисунки Аллы он забрал много лет назад и больше не звонил мне с тех пор.
Воронцова поднялась с упругого кресла, обтянутого серебристым атласом, и подошла к комоду, запертому на ключ. Цепочку она достала с шеи и повернула ключом несколько раз. Когда она развернулась, я увидела круглую шляпную коробку в ее руках, обтянутую шелком.
Она опустила коробку и сдвинула крышку, доставая небольшую стопку фотографий со дна, и тут капли корвалола могли понадобиться мне.
– Зигзагом… Но почему? Владислава Сергеевна, почему? Кого вы отрезали с них?
– Призраков, Кирочка… кого же еще. Вот, – протянула она фотографии, – возьми эти снимки. Они сделаны на том пикнике. Это все, что у меня осталось.
Вместо ответов прибавилось стопятьсот вопросов. Прибавились Максим с ножом и Костя с кием, гениальная неуравновешенная Алла и мудрая спокойная Яна, без которой сегодняшний день я бы не вывезла.
Вот бы вывезти свое тело подышать, где нет водопадов и райских птиц внутри дома, где нет кактусов, чьи предки видели динозавров, нет зашифрованной в уравнении смерти, нет следователей, нет кукол с разрисованными лбами.
Но чтобы уехать из поместья, нужен самокат. Нужно его починить. Нужно отвлечься на работу руками, а не воспаленным умом.
Я прилегла на горке садовых шезлонгов, сгруженных в дальнем конце гаража, и первым делом внимательно пересмотрела фотографии, что отдала Воронцова. На первом снимке были снова мы трое. В центре я, слева Алла, справа Максим. Они обнимали меня за плечи, и все мы лыбились в объектив, щуря глаза.
На втором общем снимке запечатлена детская тусовка с ростовыми куклами-аниматорами. Под ногами разбросаны конфетти и какая-то куча-мала из детей. На следующей фотке мои мама с папой. Я никак не могла оторвать от них взгляд. Папа больше никогда не улыбался так открыто за все последние восемь лет, а глаза мамы не смотрели на мир столь дружелюбно и прямо, а не как сейчас, словно видит меня и реальность сквозь ночные кошмары.
Сунув фотографии в карман, я включила видео «Внутреннее устройство электросамоката». Под бубнеж механика я унеслась в долину грез, где не было места сновидениям… только звукам, эху и музыке: кама-кама-кама-кама-кама-Ка-ми-лия… ю кам энд гоу, ю кам энд гоу…
А может, так гаркали журавли?
– Кир… Кирыч? Ты спишь?
– А?.. – подскочила я.
– Это я, Максим. Ты уснула. В гараже, – вытянул он руки, чтобы я не грохнулась, и придержал меня за плечи. – У тебя тут выпало из кармана, я подобрал.
Он протянул фотографии, сняв на телефон ту, где мы втроем.
– Твоя мама отдала их мне.
– Я помню эту пушистую кофту на тебе. И косынку.
– Не прикалывайся, – отобрала я фотки. – Кое-что я даже рада забыть. И эта кофта в списке.
Я поднялась с горки шезлонгов и, зевая, направилась к инструментам, делая вид, что собираюсь заняться работой. Перекладывала наждачку, отвертки, подключала паяльник.
– Кирыч, поговорим?
– О чем?
– О нас.
Остановив мои руки, что рандомно тасовали отвертки и гаечные ключи, он лизнул палец и медленно провел по моей коже над бровью, заметив:
– Испачкалась машинным маслом.
– Нет никаких «нас», Максим. Все нормально, – убрала я его руку со своего лица. – Мы разыграли сценку, чтобы вывести Аллу из тоннеля. Это такой прием, когда человек в шоке.
– Откуда?
– Один психолог так маме сказал. Впадая… ну в то, во что они впадают, люди видят только себя и свою боль. Они находятся в тоннеле. И могут делать только то, что делают. А шок, он разбивает стены тоннеля. И они… ну…
– Психи…
– Ментально особенные, – поправила я, – очухиваются.
– Алка не обижается на «психа». Ей нравится. «Нормальные» они везде, – окинул он взглядом газонокосильщика, мойщика окон, водителя Женю, а потом и меня, – я и на себя посмотрел, – подмигнул он, – а таких, как Алка, – единицы. Ей нравится быть единицей, а не кучей нулей после.
– Передай ведущую цепь, – вернулась я с паяльником обратно к разобранной раме и мотору самоката. – Вон ту длинную штуку, как бусы байкера.
Я вытянула руку, стоя к нему спиной, и не сразу поняла, что, вложив цепь, он накрыл мою ладонь своей.
Слова Максима прозвучали совсем близко от моего затылка:
– Тот поцелуй. Он стал шоком не только для Аллы. Но и для меня. И, – приблизился он, – это был приятный шок.
– Максим, – вытянула я цепь, распутывая наши пальцы, – ты студент.
– То есть? Это главная проблема?
– Нет. Ну ты… сын крутого олигарха, у тебя свой дом, даже домина с кучей домиков поменьше.
– Еще вилла. На океане. На собственном острове, – скорректировал он мой учет.
– И три тачки, – прикинула я в уме.
– Шестнадцать, – прибавил он в колонку дебета.
– Остальные на острове?
