– Но ты не моя, – изрек он в кои-то веки что-то непошлое и даже философское. – Я знаю, что ты не моя. И не будешь.
– Не буду?..
Его уверенность в том, что все закончится, не успев толком начаться, пригвоздила меня к креслу сильнее спортивных ремней безопасности.
Освободив нас из объятий ревнивой машины, в которой все еще витал дух Роксаны над задним диваном, Макс больше не пытался поцеловать меня, схватившись обеими руками за руль с такой силой, что выступили вены и бугры мышц.
– Никто не знает, что случится в будущем, Максим.
– Кира… Кира… моя милая Кира… – повторял он, – она знает… Она все знает.
– Алла? Ты про уравнение? – Видела я, как его начинает трясти. – Что с тобой? Что тебе сказала Алла?
– Сказала, – выдавил он. – Что ты меня бросишь.
– Мы даже не встречаемся, а она сказала, что я тебя брошу?!
– Я клятву свою нарушаю, говоря тебе это!
– Нет… я ей не скажу… только, – провела я рукой по его одеревеневшей руке, – никто не знает, что случится в будущем. Никто. Давай так, – попробовала я оторвать его пальцы от руля, – есть уравнение Аллы, в котором я поцелую тебя сегодня? Или этого тоже никогда не будет?
Максим позволил мне разжать его указательный и большой пальцы, отпуская руль, не забыв сбрызнуть его порцией антисептика, как и мои ладошки.
– Предлагаешь посоревноваться с Аллой? Я такое видел, Кирыч… она слишком умная. Слишком.
– Предлагаю нарушить схему. Сделать, как мы сами хотим.
– Я хочу, чтобы мы оказались в какой-нибудь глуши возле камина. Там, где нет никакой Аллы, нет уравнений, нет оранжереи, – ударил он руками в перчатках о руль. – Я не знал, Кирыч… я почти забыл…
– Что забыл?
– Что означает быть живым. Рядом с тобой. Думаю про тебя постоянно. Не сплю, представляю, что ты рядом. Хочу обнять, но обнимаю снова подушку. Хочу ощутить твое тепло. Аромат кожи, волос, почувствовать, как бьется твое сердце. Я не знал… что будет так. Сильно. Опять…
Приблизившись, повиснув над рычагом переключения скоростей, я повернула его к себе и свободной рукой прикоснулась к подбородку, позволяя решить, готов ли он ответить на поцелуй.
Ведь поцелуй – он не из прошлого и настоящего. Он – обещание будущего, дарит надежду, что завтра будет лучше, чем вчера. Моего вчера не существовало, но есть ли наше завтра у меня с Максимом, решаем только мы, а не какие-то цифры с точками на исписанной двери.
Я чувствовала, как мое дыхание ударяется о его губы и возвращается обратно… как его губы нежно и боязливо касаются моих, словно проверяют – здесь я или нет? Сон или явь? А что, если я окажусь фантазией – обнятой в полудреме подушкой?
Волнительно и неповторимо мурашечно мое тело куталось в объятия тепла, источаемого Максимом. Чувствуя его руки под майкой в районе спины, я повернула голову в сторону, отстраняясь.
– Это спортивный топ. В нем нет застежки…
– Тогда как он снимается? – целовал он меня в шею, пока я отворачивалась.
– Через голову.
Он принялся стягивать с меня футболку, но я не позволила:
– Голову, которой надо думать. Той, что на шее.
– Ты – мое безумие, – не стал вдаваться он в двусмысленность моего посыла.
– Не надо, Макс, – выдернула я края футболки, возвращая на место их и себя – обратно в пассажирское кресло, – не так, не сейчас.
– Прости, – попробовал он реабилитироваться, но не рискнул снова ко мне прикоснуться, еще раз обработав перчатки спреем, – я все время забываюсь… у меня в голове кисель, а не мозги.
– Из-за приступов? Как их вылечить? Насовсем?
Вздрогнув, он достал из бардачка вейп, меняя фильтр, поскорее закуривая.
– Думаю об этом постоянно.
Помотав головой, он словно прогонял наваждение. Повернувшись ко мне, добавил:
– Или думаю о тебе.
– Я просто… – хотелось мне рассказать о себе больше, – меня никто не обнимал. Мама даже мое имя путает: то Ирой назовет, то Мирой. Они с отцом не прикасаются ко мне. Только бабушка у меня нормальная. Я только ее могла обнять.
– Теперь можешь обнимать меня, Кирыч. Когда захочешь. Днем и ночью. И… я ничего не сделаю, если ты скажешь «нет».
Он завел двигатель джипа, и мы поехали в сторону поместья.
– Обещай, что не будешь пить на вернисаже, – попросила я.
– Почему ты заговорила про алкоголь?
– Твои аллергии, вдруг они усилятся от спиртного? Лучше не рисковать.
– А детское шампанское можно? – улыбался он.
– Можно даже подростковое, – отшутилась я.
– Это какое?
– От которого руки не тянутся ни в чьи трусы!
– А в свои можно?
Мы оба успели только распахнуть губы – он чтобы хохотнуть. Я – чтобы сказать одну букву – «а»…
И тут же мы с Максом получили по затрещине.
Роксана бы ликовала, увидев, как подушки безопасности джипа нещадно хлещут нас по лицам, осмелившимся осквернить первым поцелуем ее ложе любви, что находилось где-то между багажником и половыми ковриками.
– …втобус, – закончила я начатое секундой ранее слово на букву «а».
