– Святой отец, мы уже собираем о нем подробную информацию. Кое-что я могу принести уже сейчас. Более полные сведения мы получим из наших источников послезавтра.
– У меня достаточно терпения, я подожду до послезавтра, – стараясь придать голосу как можно больше безмятежности, отвечал Иоанн Павел II и мягко положил телефонную трубку на рычаг.
В холодную пору марта был взят под стражу непримиримый патриарх Ермоген, вдохновитель сопротивления полякам, заполонившим Москву и города России. Поначалу старца держали под домашним арестом, его даже отпустили в Вербное воскресенье, в которое он во главе крестного хода прошел по святым местам Москвы. На всем протяжении шествия, опасаясь неповиновения и людских волнений, стояли вооруженные поляки и наемники-немцы. Вернувшись в палаты, патриарх принялся писать рассерженные письма, в которых призывал православный народ сопротивляться засилью Римско-католической церкви, которая через своих посланников распространялась по всем городам России. По решению сейма Речи Посполитой патриарха Ермогена препроводили на подворье Кирилло-Белозерского монастыря в Московском Кремле.
Обладавший несгибаемым мятежным духом, патриарх не успокоился и там – продолжал призывать к освободительной войне против засевших в Москве и в русских городах захватчиков. Тогда его переместили в Чудов монастырь, в котором держали в строгом заточении.
Обессиленная, раздираемая гражданской войной, лишенная единого руководства, Россия не могла противиться нашествию шведов с севера, успевших захватить Ивангород, Орешек, Тихвин, а Великий Новгород, имевший немалую казну, захватчики разграбили до основания, разорили церкви и монастыри. С алтарей сорвали все самое ценное, пообдирали с икон оклады, а серебряные раки, в которых находились мощи святых старцев, изрубили топорами и покидали на землю.
Поляки, расположившись в Москве, неумолимо теснили православие: в кремлевских стенах, где прежде звучало русское песнопение, стали раздаваться аккорды органа и латинский ненавистный хорал.
Уже более месяца светлейший патриарх томился в темнице. Трижды к нему в казематы приходили шляхтич Александр Гашевский и боярин Михаил Салтыков. Терпеливо уговаривали старца написать в города многие письма боярам, воеводам и всем важным людям, чтобы отошли от Москвы прочь и чтобы не противились шляхетской воле и приняли ее как Господнюю.
Последний разговор был особенно суров. Михаил Салтыков, рассерженный неподатливостью патриарха, пригрозил:
– Если не сделаешь того, что мы требуем, то мы уморим тебя голодом.
Патриарх Ермоген оставался невозмутимым, отвечал со всей рассудительностью:
– Мне не страшны ваши угрозы, я только гнева Бога боюсь. Уходите из Москвы сами! Если вы уйдете из Москвы, тогда благословлю! А если не уйдете, тогда благословлю тех, кто пойдет против вас и будет умирать за православную веру.
Ответа Ермоген слушать не стал. Отошел в уголок, где стояла небольшая икона Богородицы, и объявил:
– Некогда мне с вами тут разговаривать. О России нужно молиться.
Уже вечером в келью святейшего патриарха вошел человек, которого в темнице быть не должно. Оставалось только гадать, каким чудесным образом ему удалось пройти незаметно через немецкий караул, находившийся вокруг Чудова монастыря, и миновать польскую стражу, стоявшую подле порога.
Пружина отворяемой двери тонко пропищала, и Ермоген, лежавший на деревянном ложе, укрытый тонким одеялом, негромко проговорил:
– Пошли прочь, бесы! Ничего я подписывать не стану!
– Первосвятитель, я к вам из Нижнего Новгорода прибыл.
– Из Нижнего? – подивился патриарх, приподнимаясь.
– Вся Русская земля против поляков поднимается. Житья от них никакого не стало. Свои латинянские порядки насаждают. За благословением я пришел.
Патриарх присел на лавку, сумел удержать вскрик боли, разрывающей грудную клетку, и произнес:
– Дам я тебе благословение на борьбу с лютым врагом, а еще и в письмах к пастве обращусь, чтоб на подвиг поднималась. А ты мои воззвания по городам развези.
– Сделаю, святейший.
– Как тебя звать-то? – по-отечески поинтересовался патриарх.
– Даниил. Боярский сын.
– Ишь ты, как оно сошлось-то верно… Сегодня как раз День святого благоверного князя Даниила Московского, сына святого Александра Невского. По всему видать, знак Божий на тебе сошелся, – перекрестился патриарх на крест, висевшей на стене.
– Холодно здесь у вас, святейший?
– Ничего, я привыкший. Мне царских палат не надобно. Как там у вас поляки? Лютуют?
– Лютуют. Ох, шибко лютуют!
– Нашу веру топчут?
– Топчут, батюшка. В страхе народ держат. Некоторые русские православные отвернулись от своей веры, что дедами и отцами была нам передана, молятся теперь латинянскому Богу.
– Непорядок! – возмутился патриарх.
– Казнят невинных, а потом руки и ноги убиенных да я устрашения граждан по всему городу приколачивают. Только ведь народ устал бояться.
– Ох, устал, – с печалью согласился патриарх. – Латиняне самого терпеливого допекли.
