При свете скудной свечи измученное высохшее лицо патриарха выглядело болезненно-желтым.
– Тяжко тебе здесь, в монастыре, первосвятитель. Ведь под арестом держат, ироды!
– Не тяжко. Вот только скорбные воспоминания тревожат, – горько отвечал патриарх всея Руси. – Двадцать пять лет миновало, как Марфа почила, жена моя. А я ведь в Чудовом монастыре принял постриг. Так что я здесь дома, – в голосе старика прозвучала грусть по ушедшим дням, в которых он был безмерно счастлив. – Напишу я так…
Даниил присел. Развернув бумагу, владыка макнул перо в чернильницу и принялся писать послание для русских городов. Иногда он прерывался, чтобы обдумать следующие строки. Взгляд его становился глубоким, а глаза, плохо различимые в полумраке, больше походили на кусочки антрацита. Когда письмо было завершено, он протянул его Даниилу.
– Глянь на грамоту. Прочитай. Она ведь и тебе предназначена.
Боярский сын взял написанное и принялся вдумчиво читать:
«Братья и сестры, бояре и воеводы, служивые люди, весь православный люд, обращается к вам патриарх Московский и всея Руси Ермоген, пишу вам в глубокой тайне, находясь в заточении. Даю вам свое святительское благословение, чтобы не прельщались всякими чужими прелестями, чтобы единодушно стояли супротив врагов, разорителей-крестопреступников Московского государства, – против поляков и шведов.
Обращаюсь к вам, бывшим православным христианам, всякого чина и возраста, вы отпали от Бога, от Правды и Апостольской Церкви. Помилуйте свои души! Забыли вы обеты Православной веры вашей, в которой родились и крестились, воспитались и выросли. Посмотрите, как Отечество расхищается и разоряется чужими, какому поруганию предаются святые иконы и церкви, как проливается и вопиет к Богу кровь невинных. На кого вы поднимаете оружие? Не на Бога ли, сотворившего вас, не на своих ли братьев, не свое ли Отечество разоряете? Заклинаю вас именем Господа, отстаньте от своего начинания, пока есть время, чтобы не погибнуть, а мы примем вас, кающихся.
Просите у Бога милости и призывайте на помощь Богородицу, крепкую нашу заступницу, и небесные силы, и всех святых, чтобы отринуть от себя женскую немощь и воспринять мужскую храбрость и стоять против врагов Божьих и наших губителей крепко, уповая и на Бога, и на Пречистую Богородицу».
Прочитав воззвание, Даниил свернул его и сдавленно высказался:
– Уж какой я твердокаменный, первосвятитель, но меня самого слеза прошибла.
Чувствую, заморят меня здесь латиняне… Хочу сказать, что без Богородицы не обойтись. Когда я священником служил в Казани при гостинодворской церкви Николая Чудотворца, великое чудо свершилось – обрели образ Божьей Матери. Сейчас на том месте женский монастырь стоит, а девица, что отыскала в земле этот образ, игуменьей там служит.
– Знаю я эту историю, владыка, Богородица к ней во сне пришла и указала место, где икону искать подобает.
– Все так, я тогда думал, почему Богородица явилась? К какому событию? А теперь понимаю, привиделась она потому, что нашу Русскую землю иноземец и чужестранец захватить желает. Даже не силой, а хитростью! Увещаниями. Возьмите ту икону, и пусть она заступницей нашего воинства станет. Пусть впереди пойдет! Вот тогда мы сокрушим латинян.
– Идти мне, первосвятитель, надобно, – сказал Даниил поднимаясь.
Поднялся и Ермоген. Каждое движение ему давалось с трудом, но пересилил немощь, возвысился. Одного роста и скроены одинаково, даже внешне были похожи, словно отец и сын.
– Благослови меня, батюшка, – дрогнувшим голосом проговорил Даниил, опускаясь на колени, понимая, что более встретиться им не суждено.
