– Молится о чуде, которое могло бы их спасти.
Неожиданно громко заржал конь, встав на дыбы. Гул топота копыт взлетел к самому своду храма и эхом разнесся по отдаленным углам. Литургия прервалась, патриарх, нахмурившись, в ожидании смотрел на всадников.
– Что вы хотите? Мы молимся, – произнес архиерей, бесстрашно встретившись со взором падишаха.
Его вопрос остался без ответа. Янычары пересекли огромное пространство собора и, слегка понукая лошадей, проследовали вдоль стен с развешанными на них иконами в золотых оправах и крестами.
Напротив одной из икон падишах попридержал жеребца и всмотрелся в прекрасный лик Богородицы, державшей на руках младенца. Крупные скорбящие глаза приковывали взгляд. На них хотелось смотреть долго. В глазах было запечатлено страдание, мать нуждалась в утешении. Она знала о своем сыне нечто такое, что неведомо было постороннему, и пугающая правда страшила всякого, кто смотрел ей в глаза. Никто из присутствующих не остался равнодушным. Икону ожидала трагическая судьба: сначала ей выколят глаза, потом разрубят на куски, а потом обломки бросят в жаркое пламя.
– Как называется эта икона?
– Константинопольская икона Божьей Матери.
– Кто ее писал?
– Точно неизвестно, подпись едва просматривается. Но священники утверждают, что ей без малого тысяча лет.
– Эту икону я заберу с собой, – пожелал Мехмед, отвечая на недоуменный взгляд бея[20], и добавил: – Она должна быть в целости, чтобы ни один драгоценный камень не выскочил из ее оклада. Тебе все понятно, Ибрагим?
– Да, мой повелитель, – с готовностью отвечал военачальник.
– Она займет достойное место в моей сокровищнице.
– Что делать с прихожанами?
– Я их не держу, пусть идут куда хотят. Все выжившие в городе могут быть свободны, – распорядился падишах. – Это мой первый указ. Сбросить кресты с куполов церкви! Этот храм мы переделаем под мечеть. Она будет самой большой из когда-либо существовавших под солнцем.
– Вы очень мудры в своих решениях, великий падишах, – низко поклонился паша[21].
Султан подъехал к алтарю. За иконостасом церковная завеса, отделяющая царские врата и престол, поверх которого был установлен купол с огромным золотым крестом на макушке. Странно, что доблестные янычары не утащили его первым, скорее всего, у них просто не хватило на это времени. У святого престола еще один золотой крест с распятым Иисусом, в два раза выше человеческого роста, украшенный крупными изумрудами и александритами. Колыхающееся пламя свечей освещало дальние уголки церкви, заставляя драгоценные камни отзываться радужными искорками. В основании креста стояли три золотые лампадки, в которых робко бился огонь.
Престол собора был изготовлен из золота и серебра, покрыт синими и красными яхонтами, окантован переливающимися ониксами.
Многие иконы были разрублены, и на полулежали обломки и длинные щепки, которые под копытами лошадей сухо потрескивали. Повсюду валялись лоскуты одежды священнослужителей, поломанные и помятые священные сосуды.
Оставалось последнее… Падишах Мехмед II сошел с коня.
Паша широким шагом пересек помещение, чтобы сделать распоряжение.
– Постой, не торопись, – остановил Ибрагима падишах. – Сначала я прочитаю победную суру Корана, а потом можно обращать храм в мечеть.
Повернувшись в сторону Мекки, падишах опустился на колени и прочитал победную суру:
Прочитав молитву, падишах Мехмед вышел из собора. На купол Святой Софии уже забрались янычары, обмотали канатами крест главного купола храма и ждали распоряжения правителя. Со всех концов города к храму сходились солдаты, вскоре на площади собралась значительная толпа. Подобное зрелище можно было увидеть лишь раз в тысячелетие. Каждый из присутствующих считал себя сопричастным происходящему.
Взоры всех присутствующих устремились на вышедшего из храма падишаха Мехмеда II. Теперь его называли Завоевателем. Махнув рукой, он дал разрешение на снос креста.
Громко возликовав, янычары ухватились за свободные концы каната и по команде янычарского аги потянули. Поначалу крест не поддавался, а потом вдруг металл хрустнул, и, громыхая по золоченой крыше, он полетел к ногам собравшихся под восторженные крики.
