Мехмед II, молодой правитель Оттоманской Порты, не имевший шансов на престол (он был всего лишь четвертым сыном наложницы Хюма Хатун гарема падишаха), по воле капризной и изменчивой судьбы взлетает на самый верх и становится господином самой могущественной империи. Следовало блистательными победами доказать свое право на престол, совершить нечто такое, что под силу только выдающемуся правителю. Например, завоевать Константинополь. Ни один человек в Османской империи не должен усомниться в его величии. Пусть столица Державы ромеев падет к его ногам! Только таким образом можно узаконить свое происхождение и даже объявить себя правителем ромеев.
– Слушаюсь, великий господин, – отвечал слуга.
Дернув за поводья, падишах Мехмед II направился в сторону собора Святой Софии.
Отряды турок, размахивая саблями, громко выкрикивая суры из Корана, разбегались по улицам Константинополя, все еще не веря в то, что город пал столь стремительно, что сопротивление византийцев сломлено. Не ведая жалости, захватчики рубили на своем пути всякого встречного – женщину, ребенка, старика – и, подгоняемые громкими ударами барабанов, раздававшимися от ворот, и жаждой наживы, следовали от жилища к жилищу.
Город с удивительной судьбой, возраст которого насчитывал без малого тысячу лет, пал под натиском бескомпромиссного неприятеля. Сбылись все предсказания, сказанные пятьсот лет назад, одно из которых гласило, что город был создан Константином, сыном Елены, и будет трагически потерян также Константином, но сыном Евы. Первый Константин, основавший город, поднял его до такого невиданного величия, с каким не был способен сравниться ни один из городов в истории человечества. А последний Константин растерял не только все то, что было приобретено за тысячелетнюю историю, но потерял и сам город. Не менее удивительным было и другое: первый и последний патриархи носили имя Митрофан.
Мехмед II в сопровождении гвардии янычар и со свитой визирей медленно ехал по улицам обесчещенного города. Отданный на разграбление армии, великий Константинополь представлял собой удручающее зрелище: повсюду разрушения; опустошенные и разоренные дома выглядели необитаемыми; многочисленные лавки разграблены; склады разбиты и растасканы. Повсюду: в переулках и на улицах, в разрушенных домах, в канавах – заваленные камнями валялись разрубленные тела. По площадям растекались реки ромеейской и османской крови, смешиваясь, они образовывали единый поток и стекали с холмов Петры в помутневшие воды Золотого Рога, собирались в ложбинах и ямах мутными красными лужами. Везде чувствовался смрад разлагающейся плоти. Зрелище было жуткое даже для людей, привыкших к насилию и крови. Кони нервно ржали, противились идти по дорогам, заваленным мертвыми телами, испуганно шарахались в стороны.
Обломки разрушенных зданий лежали повсюду – раздробленные останки тысячелетней истории великого города. Былое великолепие Константинополя сгорело в пожарищах, было растаскано и побито, уничтожено во время сражений, растоптано ордами штурмующих. Победителями забиралось все, что имело хотя бы малую ценность. Единственным островком великолепия среди хаоса и разрушений оставался храм Святой Софии с блестевшими на солнце золочеными куполами. Собор являлся жемчужиной всей Византийской империи, и Мехмед II хотел увидеть его нетронутым.
– Великий господин, ваш приказ выполнен в точности, никто не смеет войти в храм без вашего соизволения, – произнес верный янычарский ага. – Вокруг поставлена надежная охрана.
– Хорошо, – великодушно кивнул молодой падишах, осознавая, что отныне не существует силы, которая сумела бы снести его с трона. Ему удалось сотворить то, чего до него не смог исполнить ни один падишах Оттоманской Порты.
Из приоткрытой двери храма раздавалось православное песнопение. Голоса молящихся то усиливались, взлетая под самый купол, а то вдруг ослабевали и растекались внизу.
– Господин, – подъехал командир янычар, – мы нашли императора Константина, – махнул он в сторону арбы, на которой лежало окровавленное тело мертвого человека.
Потянув поводья, падишах Мехмед II подъехал к арбе. Убитый во время сражения император Римской империи лежал с запрокинутой окровавленной головой. Застывшее лицо с резкими красивыми чертами, нос с легкой горбинкой, черные густые волосы слиплись от крови, на подбородке резаная рана, грудь глубоко рассечена. Кроме сапог пурпурного цвета с вышитыми на них орлами в его одежде не было ничего такого, что могло бы указывать на императорский титул. Сражался в одной белой рубахе, теперь же залитой кровью. Погиб как настоящий воин. В павшем городе таких было немало.
– Где вы его нашли?
– Мы отыскали его среди трупов близ дворца. Пленные ромеи рассказывают, что он не ценил собственную жизнь и врывался в самую гущу сражения. Плечом к плечу бился с простыми пехотинцами, не уступая им в мастерстве.
– Как он был убит?
