– Ничего не скажу. Хорошая девушка, только избалованная очень. Хотя откуда избалованности взяться? Родители – простые работяги, не в роскоши жила. Ладно бы единственный ребенок в семье, так нет, еще две сестры есть, а вот поди ж ты!
Толстушка завела глаза к потолку, что-то пошептала и озабоченно посмотрела на Катю.
– Ох, Катенька, вот вы меня сейчас спросили давно ль они так, и я вспомнила. Поначалу-то у них все хорошо было: ни ругани, ни ссор. Это, считай… – она опять пошевелила губами, – … месяца полтора-два как началось.
Она еще больше нахмурилась.
– Неужто, разбегутся? – пробормотала она себе под нос и кинула полный жалости взгляд за окно.
– Не разбегутся, – попыталась её успокоить Катя. – Это у них идет притирка характеров. Не в юном возрасте поженились, поэтому труднее притираются. Султану вашему, наверное, лет сорок?
– Сорок два.
– Ну вот. А Анжеле слегка за тридцать, да?
– Что-то около того, – неуверенно подтвердила Нонна.
– Вот видите, – уверенно сказала девушка. – Это в щенячьем возрасте всё легко, а тут… Образуется!
– Вы так думаете? – с надеждой посмотрела на нее толстушка и воспряла духом. – А ведь правда…
Она была оптимисткой по натуре и добавила свою любимую фразу:
– Конечно. Все будет хорошо!
"Кстати, о щенячьем возрасте,” – подумала Катя, вспомнив про Багиру.
– Нонна Пална, – спросила она разговорчивую толстушку. – У вас в поселке живет женщина, Валентина Михайловна, не помню фамилию. К ней вчера племянник приезжал, собаку привез. Она что, совсем одна живет?
– Ой, – всплеснула руками Нонна, делая круглые глаза. – Там такая трагедия. Такая трагедия!
Она поудобнее устроилась на стуле и начала рассказывать. Дачный поселок, который в годы кризиса выкупил их институт, изначально принадлежал крупному строительному предприятию СтройТяжБумМаш или что-то в этом роде. Сейчас уже никто не помнил, как оно называлось. Валентина Михайловна работала на этом самом СтройМаше и, в свой черед, так же как некоторые другие передовые работники, получила причитающуюся ей дачу. Выйдя на пенсию она почти полностью переселилась сюда из городской квартиры, тем более что БумМаш построил домики хорошие и удобные, позволяющие в них жить зимой и летом.
У Валентины Михайловны был единственный сын. В тяжелые годы перестройки он потерял работу, развелся с женой, начал крепко выпивать и постепенно скатывался все ниже и ниже. Как у всякой матери, у Валентины Михайловны сердце кровью обливалось смотреть как её чадо опускается, превращаясь в алкоголика, и когда сын однажды пришел к ней трезвым, повеселевшим, с новыми надеждами, она не могла нарадоваться. Оказалось, что какие-то люди предложили сыну работу и постоянный доход. Нужно было только вложить некоторую сумму денег, и безбедная жизнь им с матерью обеспечена. Денег взять было неоткуда, но можно было продать квартиру. Валентина Михайловна долго сомневалась, но любовь к сыну была сильнее. Естественно, после продажи квартиры вложенные деньги растворились, как дым. Сын после такого провала запил еще больше и вскоре умер. Женщина осталась совсем одна, других близких родственников у нее не было.
Определив на месте дачного массива аномальную временную зону, институт начал выкупать дачи. Это были годы кризиса и люди охотно избавлялись от ненужной им тогда недвижимости, но Валентине Михайловне некуда было идти и она наотрез отказалась продавать дом. Ответственные сотрудники института сумели скупить весь поселок, и только её домик остался в нем бастионом частной собственности. После неудачного опыта с продажей квартиры женщина не хотела даже слушать никаких предложений о продаже или обмене дачи, пусть даже самых выгодных.
Руководство института посовещалось и после тщательной и всесторонней проверки службой безопасности решено было оставить её на территории. Пенсионерка не представляла угрозы проекту. Она даже не подозревала о его существовании. Для нее поселок просто опустел, и вместо пятидесяти обитаемых домиков осталось меньше десятка.
Баба Валя мирно жила все эти годы на окраине поселка, разводя кур и ковыряясь в огороде, и превратилась в его неотъемлемую часть. Рослая и крепкая старушка легко отмахивала шесть километров до ближайшей деревни за молоком и сама колола дрова.
– Я когда вчера узнала про племянника, прямо ахнула, – воскликнула Нонна Павловна. – Надо же, какая неожиданность!
– А какая радость, – поддакнула девушка.
– Радость? – толстушка взглянула на Катю с сомнением и замялась. – Вообще-то… Валентина Михайловна сторонится людей. Это и понятно, когда столько ударов судьбы на нее свалилось. Хотя она мне как-то обмолвилась, что никогда ни о чем так не мечтала, как о большой семье, о внуках… Ох, бедная женщина. Даже не знаю, как она воспримет этого племянника.
Нонна Пална озабоченно покачала головой.
– Это вы в точку попали, – усмехнулась Катя. – Она на него вчера ружьё наставила и до сих пор сомневается, родственник он ей или нет.
Толстушка задумчиво посмотрела в потолок и наморщила лоб.
