– Это была прекрасная равнина. Полно коров, свиней и овец, так что повсюду стоял запах навоза. По утрам поднимался туман, я седлала лошадь и скакала прямо в него. Это было отличное место, чтобы забыться и просто жить без забот день за днем. Хозяина фермы звали Майкл. Он был добродушным человеком, и раз в месяц к нему приезжали дети и внуки, жившие далеко. Единственная его проблема – он становился невыносим, стоило ему только выпить. Когда он напивался – пусть и редко, – мог ударить свою жену, Мэри. Но та говорила, что понимает его. Как-то раз я стала свидетелем рождения теленка. Я видела, как он выскользнул из разверстого чрева матери, затем с трудом поднялся на ноги. И вдруг поняла, что у меня текут слезы. Я подумала: «Рождение новой жизни – это всегда так трогательно…»
– Так… – Ма Чонсик цокнул языком.
Он посмотрел на О Юнджу широко раскрытыми от удивления глазами. Равнина, коровы, свиньи и овцы, запах навоза, утренний туман, Майкл, который напивался и бил свою жену… Рассказ О Юнджу был точно таким же, как у других, вплоть до деталей – словно все они заучили наизусть один и тот же рассказ, а потом пересказывали его, принимая за собственные воспоминания. Иначе чем можно было объяснить такое совпадение?
Вдруг О Юнджу прервала свой рассказ и схватилась за голову обеими руками. Казалось, ее пронзила резкая головная боль. Она вспомнила ощущение крайнего истощения, боли от побоев. У нее не было воспоминаний об этом в голове, но тело их сохранило.
Внезапно повторяющийся механический звук – тик-так, тик-так – наложился на воспоминание о побоях. «Там, в далеких местах… меня избивали и морили голодом?» Это не Мэри избивал пьяный Майкл. А ее саму.
О Юнджу разрыдалась. Рыдания разразились внезапно и становились все громче. Ее охватило глубокое чувство горечи. Ей стало обидно, как будто с ней несправедливо обошлись. Но как обошлись? Она не знала. Будто что-то сковывало ее, будто она была заперта в клетке. О Юнджу сжала кулаки и начала колотить себя в грудь, пытаясь избавиться от этого чувства.
Ма Чонсик, испугавшись, бросился к ней, удерживая ее руки, и дал выпить воды.
– Все закончилось, – мягко сказал он. – Все это в прошлом. Теперь можно успокоиться.
О Юнджу подняла на него заплаканные глаза.
– А что, если нет? – прошептала она. – А что, если, вопреки вашим словам, настоящая боль только начинается?
Ее инстинкт подсказывал: что-то внутри нее – в голове, в теле – раздавлено и изломано.
– В «Солазе» было хорошо… Я помню, что мне там нравилось… – прошептала она. – Но почему мне так больно?
– Что вы сейчас сказали? – вдруг резко спросил Ма Чонсик, стукнув ладонью по столу. – В «Солазе»?
– Да… Так называлась ферма, на которой я работала.
Ма Чонсик, резко вскочив, внимательно посмотрел на О Юнджу. Ее лицо было искажено страданием. Но из-за чего? Из-за мучительных воспоминаний? Или потому, что ее память была спутана? Сейчас невозможно было сказать наверняка. Необходимо расследовать ее случай в отдельном порядке. Приняв это решение, Ма Чонсик решил сначала позаботиться о том, чтобы она благополучно вернулась домой.
Все ученики, вышедшие из Академии, вернулись к своей жизни. Вернулись в свое прошлое, в котором однажды отчаялись, сломались и окончательно сдались. Для них ничего не изменилось. Жизнь по-прежнему была невыносимо жалкой. Кто-то, как того и стоило ожидать, попадал в лапы кредиторов. Кто-то – в руки полиции. А кто-то, не выдержав безвыходности, покончил с собой. Одни сходили с ума, запутавшись в искаженных воспоминаниях. У других из-за нарушенных нейронных связей начинались судорожные припадки.
Программа форматирования памяти не просто стирала воспоминания, заменяя их ложными. Она, по сути, удаляла важные элементы в головном мозге и заменяла их недоброкачественными. И эти, так сказать, бракованные детали, небрежно впаянные в мозг, ударялись друг о друга, постепенно стачиваясь.
Ма Чонсик едва сдерживал свое нетерпение. В конце концов, может, и правда существует такая ферма под названием «Солаз»? И он пытался такую отыскать. И нашел. Где-то в Новой Зеландии. Однако официально собрать информацию о ферме не представлялось возможным: ни знания английского, ни формального повода для расследования у него не было. Поэтому пришлось пустить в ход все возможные связи, вплоть до самых дальних родственников – седьмой воды на киселе, и в итоге удалось найти человека, который мог помочь. Этот человек жил в пяти часах езды от фермы. Чтобы уговорить его поехать туда, потребовался еще целый месяц. Его звали Хан Чхольхи.
– Какого черта я вообще этим занимаюсь… – ворчал он, мчась по равнине в районе поселения Галатея.
Добравшись до «Солаза», Хан Чхольхи, не понимая, зачем это нужно, принялся снимать ферму. В итоге его чуть не приняли за промышленного шпиона, и хозяин фермы не поскупился на отборные ругательства.
Все сделанные фотографии и видео Чхольхи отправил Ма Чонсику, а в конце сообщения написал: «Если ты еще хоть раз мне напишешь, я тебя придушу, гад!»
