Об ее участии Франсиско узнал позже, а когда ему передали, что Каэтана прервала отдых и желает немедля увидеть его, он несколько забеспокоился. Все же герцогине чуждо было отступать от своих привычек. И уж тем более посылать за Франсиско не лакея, а свою сестру, которая – о диво дивное – выглядела несказанно довольною.
Каэтана ждала в гостиной.
Бледная.
И некрасивая. С прямыми волосами, которые не удосужилась убрать после сна. Горделивая. Холодная.
– Каэтана…
– Это твое? – Она протянула стопку листов. – Значит, ты любишь меня?
Он сразу узнал их, с первого взгляда. И вспомнив, как держалась донна Изабелла, понял, кого следует благодарить.
– Ты говорил, что любишь…
– Люблю, – почти не покривив душой, сказал Франсиско. Все же Каэтана была не худшею из женщин.
– И это твоя любовь? – Каэтана швырнула листы ему в лицо. – Ты говоришь, что я красива, а пишешь… Ты видишь меня такой?
Присев, Франсиско собирал листы.
– Старухой? Молодящейся старухой! Пучеглазой! Длинноносой! Уродливой! – Она все же сорвалась на крик, и донна Изабелла, присутствовавшая при сцене молчаливою свидетельницей, поспешила к сестрице. Обняла, заквохтала и поспешила сунуть под нос Каэтане флакон с солями.
– Прочь! – вымолвила Каэтана, когда к ней вернулась способность говорить. – Поди прочь! Уезжай! Не желаю больше тебя видеть…
– И вы уехали?
– Естественно. – Франсиско скривился. – Оставаться дальше было невозможно. Каэтана, конечно, порой проявляла неженскую разумность, но все же во многом была узколоба. Ей бесполезно было объяснять, что этих рисунков требовала моя душа…
– И она же потребовала отдать их для печати?
Не следовало заговаривать об этом, поскольку данный эпизод навряд ли имел отношение к делу, но Альваро не сдержался.
– Я и не отдавал… Рисунки остались в поместье, как и все мои работы. Они, по сути, не принадлежали мне, будучи сотворенными в мастерских герцогини. – Франсиско вскинулся и речь его была гневна. – Я бы в жизни не опустился до подобной низости! И будем откровенны. Мне сие было совершенно невыгодно. Одно дело – женщина обиженная, и совсем иное – оскорбленная. И если наброски всего-то обидели Каэтану, оставив нам шанс, пусть крохотный, но все же, на примирение, то, попав в печать, сии рисунки сделали примирение невозможным.
В этом имелась своя логика.
И значит, все было куда как интересней, нежели Альваро представлялось.
– Полагаете, это кто-то из домашних?
