Разбудили ее прикосновения, и еще назойливый аромат роз, от которого в носу засвербело. Алина чихнула и открыла глаза.
– Уснули? – Над ней возвышалась немолодая полноватая брюнетка, некогда, несомненно, красивая и сохранившая остатки красоты.
Она следила за собой и, несомненно, знала толк в косметике, но ни мицеллярные воды, ни скрабы, ни прочие ухищрения не способны были остановить время. И возраст этой женщины, ее нынешние «слегка за тридцать» ощущался остро.
– Бывает. – Она приветливо улыбнулась, но синие глаза, слишком яркие, чтобы цвет этот считать натуральным, остались холодны. – Это хорошо, тело расслабляется, так и надо. Но пришло время вставать. Как вы себя чувствуете?
– Хорошо, – не слишком уверенно ответила Алина.
Хотелось плакать.
Беспричинно.
И это было странно, потому что прежде Алина плакала исключительно по вескому на то поводу. Она шмыгнула носом, но от слез удержалась. Не хватало.
– Давайте мы вашим лицом займемся. Тело – это хорошо, но в вашем возрасте особого внимания не требует. Вы еще так молоды. – Голос Галины изменился, в нем появились нежные бархатные ноты. – А вот о лице надо заботиться с рождения…
Она говорила что-то еще, Алина же целиком сосредоточилась на том, чтобы не разреветься. Да что с ней такое? Откуда взялась эта странная тоска, разъедающая душу. Алина стояла под теплым душем, кажется, массирующим и полезным, и глотала слезы. Но это же ненормально, то, что с ней происходит! Разве после посещения косметического салона женщина не должна чувствовать себя обновленной и прекрасной?
Галина помогла выползти из душа, усадила в кресло на колесиках, как инвалида, право слово. Хотя именно инвалидом Алина себя и ощущала. Ее отвезли в другой кабинет. Вновь заставили пересесть, закрутили в несколько мягких полотенец…
Галина массировала лицо, намазывала, стирала и вновь чем-то намазывала. Попутно говорила о погоде, о ценах на местном рынке, о косметике и журнальных сплетнях… О Марине она заговорила сама.
– Вы выглядите расстроенной, – с упреком произнесла она. – Что-то не так? Вам плохо?
– Нет, – неловкая ложь. – Просто как-то… настроение…
– Бывает. – Галина кивнула. В зеркале она гляделась моложе. Высокая статная женщина с белой кожей и черными волосами.
Яркая. Заметная.
И даже сейчас, несмотря на разницу в возрасте, Алина ей проигрывала.
– Я думала, что будет иначе…
Галина лишь плечом повела. Пальцы ее порхали по лицу Алины, касаясь едва-едва, и этот массаж, следовало признать, был приятен.
– Женщины разные. Одни после процедур приходят в чудесное расположение духа. Другим процедуры нужны, чтобы встряхнуться. А вот третьи, таких на моей памяти было немного, впадают в депрессию. Мне кажется, это происходит от того, что тело-то очищается, а вот душа остается прежней.
– Это как?
– Проблемы-то никуда не исчезают. Вот у вас, вижу, проблем множество. Так?
– Да.
– В повседневной жизни вы с ними боретесь. Решаете. Или на худой конец стараетесь о них не думать, заталкиваете в подсознание. Сами постоянно пребываете в напряжении. Здесь же процедуры расслабляют. Вот и лезет из подсознания дурное.
Лезет. Как есть, лезет, прямо ломится в сознание, не желая возвращаться под замок.
– Справитесь, а лучше, послушайте совета, сходите к нашему психологу. Я Мариночку к ней отправляла. Она, Мариночка, вот прямо как вы была. Придет вся деловая, серьезная, а после процедур плывет. Однажды даже плакала, жаловалась на жизнь.
– Да?
В зеркале не видно было лица Галины, лишь округлый ее подбородок и длинную шею с несколько обвисшей кожей.
– У нее-то деньги были, но что такое деньги? Пыль… Счастья не было. Пасынок ее преследовал. Падчерицы тихо ненавидели. Представляете, додумались обвинить Мариночку, что она их мать в могилу свела. А потом и отца следом отправила… Она на него молодость угробила. Мерзкий был человек. Мы с Мариной давно друг друга знали, с института еще. А потом жизнь развела. Меня налево, ее направо. Потом опять столкнула…
В этом была доля истины. Наверное.
– Столько лет промучилась, а он разводиться вздумал, но не успел, помер, слава богу. И Мариночка вроде как наследницей осталась… Детки-то в суд побежали, только ничего не вышло.
Это она произнесла с затаенным злорадством.
– Мариночка только-только успокоилась, но опять же, любовь встретила… Я ей говорила, что в нашем-то возрасте смешно на любови размениваться. Мужик, он не дурак, посвежей ищет, поглупей…
…Кажется, она и сама не понимала, что говорит.
– А когда тебе слегка за тридцать, ты уже товар второй свежести…
«Слегка» ей было лет десять назад.
– Но нет, бестолковая, решила, что теперь-то ей свезло. Художник этот… Втемяшилось Марине, что женится он на ней. А я так и сказала, что, конечно, женится. Отчего б ему и не жениться на состоятельной вдове? При ней небось сыром в масле… Она ему и галстучек, и свитерочек, и портмонешечку, а в портмонешечку кредиток пару… Машину. Выставку. Тьфу, смотреть противно было. Она с ним нянчилась, как с собачонкою, ну, знаете, такие есть, которых на руках таскают и в хвост целуют.
