— Бросьте, маэстро! — продолжала ворчать умирающая. — Разве не вас обвиняли в том, что у вас Иисус и Иоанн на одно лицо? Или это не вы изобразили их похожими как две капли воды? Быть может, у них не одинаковые вьющиеся волосы, не одинаковые очертания и даже выражения лиц? Не вносит ли ваша картина преднамеренной путаницы в то, где Иоанн, а где Христос?
— В этот раз подобного не произойдет, сестра. Только не в
Возмущение сестры Вероники могли слышать все присутствующие. Марко, который не оставлял надежды доказать учителю, что он способен расшифровать скрытые в его работе секреты, весь обратился в слух.
— Никто не сможет их перепутать, — ответил Леонардо. — Иисус — это ось моей картины. Он представляет собой огромную букву «А» в центре фрески. Это гигантская альфа. Он основа всей композиции.
Ди Оджоне в задумчивости погладил подбородок. Как же он раньше этого не заметил? Он восстановил в памяти «Тайную вечерю». Иисус действительно напоминал огромную заглавную букву А.
— Букву А? — сестра Вероника уже почти кричала, удивив присутствующих. — И что же, в этот раз можно будет понять, что именно вы изобразили на своей картине, Леонардо?
— Ничего такого, о чем добрые христиане не могли бы прочитать.
— Они в своем большинстве не умеют читать, маэстро.
— Поэтому я пишу для них картины.
— И это дает вам право включать себя в число апостолов?
— Я воплотился в самом смиренном из учеников Христа. Это Иуда Фаддей, почти в самом конце стола, как омега, которая шлейфом тянется за альфой.
— Омега? Вы?.. Осторожнее, мастер. Вы очень хвастливы, и гордыня может погубить вашу душу.
— Это пророчество? — иронично поинтересовался Леонардо.
— Не насмехайтесь над старухой, а лучше прислушайтесь к предсказанию, которое я намерена сделать. Господь открыл мне то, что должно произойти. Знайте же, Леонардо, что не мне одной предстоит сегодня вверить свою душу Всевышнему. Некоторые из тех, кого вы называете добрыми христианами, предстанут со мной перед судом Творца. И боюсь, что не видать им Божьего милосердия.
Потрясенный Марко ди Оджоне наблюдал, как тяжело дышит сестра Вероника. Она сделала еще одно усилие:
— Что касается вас, то вам предоставляется возможность покаяться и спасти свою душу.
Я бесконечно благодарен брату Александру за помощь, которую он мне оказал в дни, последовавшие за нашей прогулкой. Кроме него, да еще юного Маттео, который иногда заглядывал в библиотеку, чтобы полюбопытствовать, как продвигается работа нелюдимого монаха из столицы, мне не с кем было и словом перекинуться. Остальных обитателей монастыря я видел только во время приемов пищи в импровизированной трапезной, неподалеку от так называемой Большой галереи, и во время молитвы в церкви. В обоих случаях следовало соблюдать молчание, что не располагало к завязыванию новых знакомств.
В библиотеке все было иначе. Брат Александр сбрасывал суровость, которую он напускал на себя, находясь среди своих. Он давал волю красноречию, которое ему приходилось сдерживать в других сферах монастырской жизни. Библиотекарь был родом из Риччо, городка на озере Тразимено, откуда было ближе до Рима, чем до Милана. Это в некоторой степени объясняло его обособленное положение в общине, а также его отношение ко мне как к нуждающемуся в опеке земляку. Хотя я никогда не видел, чтобы он сам ел или пил, мне он каждый день приносил воду, тайком таскал для меня знаменитые темноватые пшеничные лепешки брата Гульелмо, похожие на гладкие булыжники, и подливал свежее масло в мою лампаду каждый раз, когда она грозила погаснуть. И все это (как я позже понял) для того, чтобы находиться поближе ко мне в надежде, что неожиданный гость захочет излить кому-то свое отчаяние и откроет новые подробности своей «тайны». Видимо, брат Александр верил в вероятность такого развития событий с каждой минутой все больше. Я указывал ему на то, что воображение — это плохой союзник для человека, который желает расшифровывать загадочные послания, но он ограничивался улыбкой, непоколебимый в своей уверенности, что способности еще ему послужат.
