– Два офицера, переводчица и двое солдат.
– Смотри, Михаил, – Шелестов кивнул на карту, не прикасаясь к ней руками, – они разделились и разошлись в разные стороны как раз в районе Малой Калиновки. Женщина-переводчик, возможно, русская, двое солдат. Не наводит это тебя на размышления?
– В какую деревню ушли двое ваших, где их, как ты говоришь, убили? – спросил Сосновский пленного.
Тот уверенно показал на Малую Калиновку.
Шелестов свернул карту и сунул ее в планшет. Теперь предстояла работа, которая наверняка не даст результата, но делать ее придется. И из соображений безопасности, и чтобы… знать, что результата нет. Сказал пленный правду или нет, а лес придется прочесать. Надо выяснить, какие немецкие части оборонялись здесь совсем недавно, переправлялись ли через озеро немцы вместе с переводчицей. Фиксировались ли контрразведкой, территориальными органами НКВД или милиции боестолкновения в районе Малой Калиновки. И, наконец, есть ли среди пленных, взятых здесь во время наступления, солдаты или офицеры 386-го моторизованного полка вермахта. Найдены ли после боев, именно после прохождения через эти места линии фронта, тела военнослужащих из числа этого же самого 386-го полка. Ну и самое главное, без чего не обойтись, – организовать вывоз оружия и тел убитых немцев из леса.
А Коган в это время продолжал допрашивать Лыжина и Барсукова. Он задавал одни и те же вопросы каждому из перебежчиков, а потом сравнивал ответы, мимику, жестикуляцию, поведение во время ответов.
– Как, по-вашему, – спрашивал Коган, – как русские попадали в разведшколу? Почему они туда попадали?
– Так натура у человека такая, – усмехался Лыжин. – Большая часть тех, кто туда угодил, людишки жадные, подлые. Я их навидался, поверьте мне. За кусок хлеба с маслом, за стакан кофе, за пачку сигарет удавят ближнего и не поморщатся.
– И все такие в школе?
– Нет, конечно, не все. Были и те, кто по убеждению пошел. Враги, скрывавшие свою подлую сущность, обрадовались приходу фашистов и скорее к ним на службу.
– А себя, Лыжин, вы к какой категории относите?
– Я понимаю вас, гражданин следователь, – опустил глаза Лыжин. – Вы не верите мне, не верите никому, кто прошел плен и издевательства. Но только я другой. И такие были у нас. Это затаившиеся, те, кто хотел любой ценой вырваться оттуда и вернуться домой, искупить вину перед Родиной и снова сражаться с врагом, если здесь поверят и дадут в руки оружие.
– А что вы можете сказать о Барсукове? Он к какой категории относится?
– Я ему не верю, – подумав, ответил Лыжин. – В то, что он точно хочет от фрицев сбежать и пробраться на свою землю, верил. А то, что он безгрешен и снова захочет защищать Родину с оружием в руках, сомневаюсь. Если будет убеждать вас в этом, особо не верьте. Врет он, прикрывается красивыми словами.
Потом перед Коганом сидел Барсуков. Степенный, рассудительный и молчаливый. Он отвечал охотно, но слишком уж коротко, как будто не любил длинных предложений и вообще не видел смысла что-то обсуждать. Невольно возникало ощущение, что этому человеку все в жизни понятно, и обсуждать – это только снисхождение для следователя. Мол, у него работа такая – выяснять.
Когда Коган задал Барсукову тот же вопрос про курсантов школы, перебежчик отвечать не спешил. Он вздохнул, опустил голову, разглядывая пол, свою перебинтованную ногу. Даже вены на висках у него вздулись, как будто думал он с натугой, основательно.
– Да что скажешь про них, – наконец выдавил из себя Барсуков. – Чужая душа – потемки. А люди, как известно, все разные.
– Разные, но что-то же их объединяет? Тех, кто пошел в школу добровольно? Все предатели и враги Советского Союза?
– Силком в школу никто не гнал, это точно. Согласие даешь, значит, иди. Да только выбор невелик был. Или в разведшколу, или в печь в концлагере. Не всякий способен выбрать.
– Значит, там все, кто испугался смерти, поэтому и пошел? Чтобы жизнь сохранить?
– Ну почему… – замялся Барсуков. – Были и те, кто с радостью пошел. Враги, значит! Или за блага, которые фашисты обещали. Кто с готовностью учился, кто отличался, тем, понятное дело, и пайку получше, и вина могут дать. Бабу, опять же. Было такое, привозили по праздникам такое «поощрение», как у них это называлось.
– Веселье, значит, по праздникам было?
– Какое там веселье, когда большинство напивались вдрызг сразу и под стол валились. Это чтобы забыться от всего этого дерьма ихнего. Хотя были и те, кто веселился.
– С Лыжиным вы давно готовили побег через линию фронта? – неожиданно, в который уже раз спросил Коган.
– Дык как же, – Барсуков удивленно поднял свой хмурый взгляд на следователя, – я же говорил, он в последний момент взялся откуда-то. Я и по школе его не особо помню. Он накануне подкатил ко мне и говорит, мол, бежать хочешь, так я с тобой. Вдвоем, мол, сподручнее.
– И вы ему поверили, согласились? А если бы он оказался провокатором?
