– А куда мне было деваться. Он же все равно все знал. Соглашусь, не соглашусь, меня все равно можно арестовать и в карцер на допросы. А так шанс был. Вдвоем и правда сподручнее. Вот, вытащил меня раненного. Сам бы я не знаю, как и дополз бы.
Была в его словах логика, безусловно была. Простая, мужицкая, без всяких красивых слов. Мог Барсуков врать? Мог. И Лыжин мог врать. Они вообще могли быть в сговоре и разыгрывать сейчас спектакль с заранее придуманными ролями. А режиссеры в абвере были талантливые. Это точно. Коган давно это знал. И все же были нестыковки, было определенное несоответствие в словах обоих. Барсуков винился, не искал снисхождения и готов был принять любое решение, любой приговор. Душа не лежала у него к службе на немцев.
Лыжин тоже винился, даже пытался показать себя красиво во всей этой истории. Он тоже на словах был готов принять любое наказание советской власти, но была в нем какая-то скользкость. Это не преступление, это просто черта характера. И все же… В абвере работают не дураки, могли специально придумать убедительный образ Барсукова в пару к бестолковому Лыжину, ничего не знающему об этой игре. Лыжин мог быть вообще «не при делах», как говорят уголовники. Или его использовали «втемную», как говорят в разведке.
И когда Шелестов спросил Когана прямо, кто из этой пары реально готов понести наказание за измену Родине, Когану пришлось признать, что и Лыжин, и Барсуков – оба готовы. Но с одной оговоркой.
– Все-таки есть оговорка, – усмехнулся Шелестов.
– Есть, она всегда есть, – без улыбки ответил Борис. – Барсуков готов просто понести наказание, а Лыжин готов сделать все, чтобы не понести его. Чувствуешь разницу? Это как две крайности, ни одна из которых не подходит к типажу засланного в наш тыл диверсанта.
– Значит, отпускать обоих? – Шелестов внимательно посмотрел на Когана. – Пусть трибунал определяет степень вины каждого и выносит приговор?
– Нет, один из них точно диверсант, – спокойно возразил Коган. – И нам придется придумать какой-то хитрый ход, провокацию, чтобы один из них раскрыл свое истинное лицо.
Вошел Сосновский. Он кивнул на стекло, которое отделяло одну комнату от другой. В соседней комнате на стульях рядом друг с другом сидели Лыжин и Барсуков, снова одетые в немецкую форму, в которой их задержали. Оба явно не понимали, для чего это было сделано, но один из них точно должен знать, что это такое. Это процедура опознания. Но кто и как будет опознавать, они даже не догадывались. А чтобы еще больше сбить с толку бывших курсантов разведшколы, в комнате с ними находился Буторин. Он и должен был отвлекать обоих задержанных.
Следом за Сосновским в комнату привели раненого Райнера Фосса. Немец придерживал перебинтованную руку и морщился от боли. Сосновский начал инструктировать солдата. Вторая комната представляет собой утепленную веранду, и фактически из комнаты на нее вело еще одно окно. Пыльное, прикрытое ставнями, в которых есть щели.
Буторин в другой комнате делал вид, что фотографирует Лыжина и Барсукова. Он заставлял их вставать, садиться, идти стоять у окна, принимать расслабленную позу или, наоборот, – вытягиваться, как по команде «смирно». Он щелкал фотоаппаратом, поощряя бывших курсантов.
Сосновский отвел от окна Фосса и подвел его к Шелестову и Когану.
– Ну, узнаешь этих солдат? – спросил Шелестов.
– Трудно сказать, – ответил немец. – За войну столько лиц прошло передо мной. Всех запомнить трудно.
– Хорошо, я спрошу по-другому, – кивнул Шелестов. – Эти двое были с вами в той группе окруженных солдат, когда вы решали, уходить в лес или идти с офицерами и переводчицей через озеро?
– Вам же правда нужна, а не мои выдумки, – опустив голову, ответил пленный. – Там был страшный бой. Нас осталось мало, даже тех, кто был с нами в лесу, я знаю не всех. Они могли быть из других рот или батальонов. Кто-то пришел с последним пополнением. А еще мы все были грязные, в копоти. Родная мать не узнает. Не могу сказать точно, был ли кто из них с нами в ту ночь.
– Хорошо, что ты можешь рассказать об этой женщине-переводчице из штаба?
– Я ее не знаю, – помотал пленный головой. – Раньше не видел. Она из штаба полка или даже дивизии.
– Она немка или русская?
Пленный удивленно посмотрел на окружающих его офицеров, задумался, потом покачал головой:
– Она с нами не разговаривала. Только с офицерами. Они ее все кутали в плащ от холода, и говорила она по-немецки вполголоса. Я ее лицо хорошо разглядел при свете фонаря, когда на спиртовке один из офицеров готовил кофе.
– Опишите ее.
– Средних лет. Около сорока, наверное. Волосы собраны под пилотку, поэтому не могу сказать, какой они длины. Про цвет… Наверное, русая. Обычное среднее телосложение – не худая и не толстая. Черты лица самые обычные.
– Одним словом, – усмехнулся Сосновский, – все самое обычное, среднее, не запоминающееся. Ты ее узнаешь, если увидишь?
– Думаю, что узнаю, господин офицер.
