Гладь озера, ветер, суровые камни невольно завораживали Буторина. Его мысли, как легкие пучки облаков, плыли от воспоминаний к надежде. Он думает о людях, которые далеко, о тех, кто погиб и никогда уже не вернется. За годы войны много потеряно, но тяжесть воспоминаний здесь не такая, как среди развалин городов.
Здесь есть возможность ощутить дыхание озера, свободную тяжесть воздуха. И понять, как же порой нам стало не хватать тишины. Простой, естественной. Шум далеких деревьев успокаивает, как и тихий плеск воды под веслом. Это тихий упрек, напоминание о том, что жизнь продолжается – с ее бременем и радостью. Октябрьский ветерок, пронизывающий насквозь, приносит не только холод, но и остроту новых мыслей, ощущений, предчувствий. Сколько еще продлится война, сколько еще впереди неизвестности… За горизонтом будущего скрыто все: и надежда, и страдания, и то спокойствие, которое каждый однажды обретет.
Лодка ткнулась в мелкие камни твердого берега острова. Хмурый, явно не выспавшийся милиционер козырнул незнакомому майору и повел приехавших вдоль берега к небольшому заливу, поросшему в некоторых местах камышом. Тут же Буторин увидел два тела и лодку, привязанную к вбитому между камнями железному штырю. Один лежал подальше от берега, лицом вниз, в вытянутой вдоль головы руке зажат пистолет. Второй – на боку, почти у самой лодки. Оба одеты по-городскому: не было на них брезентовых курток и плащей, как у рыбаков, не было на ногах резиновых сапог.
– Товарищ майор, – подошел лейтенант милиции со шрамом на щеке, представился: – Участковый лейтенант Быков. Рыбак сообщил о телах. Приехали и вот что увидели. Сразу эксперта вызвали. Рыбак тоже здесь, если захотите допросить его.
– Вы его уже допрашивали? – поинтересовался Буторин.
– Так точно. Да только что с него взять. Увидел – сообщил. Вот и все.
Буторин постоял, глядя, как над одним из тел склонился эксперт, осматривая его, затем двинулся к старику, курившему в своей лодке неподалеку, у самых камышей. Седой, седая щетина на пол-лица, старая солдатская шапка виднеется под капюшоном брезентового плаща. Руки сильные, коричневые, и цигарку держит, как трубку – снизу.
– Здорово, старина, – кивнул оперативник, остановившись перед лодкой.
– Здравия желаю, товарищ командир, – ответил старик чуть хриплым, но еще сильным голосом.
Он поднялся, приготовившись сойти на берег. Буторин отметил, как ловко и уверенно старик чувствует себя в маленькой неустойчивой лодке. А ведь ему, поди, под восемьдесят. Этому, несмотря на возраст, еще рано на печи лежать. Он еще кормилец для семьи. И Буторин махнул рукой, останавливая старика:
– Давайте-ка лучше я к вам. А то стоя разговаривать как-то не по-людски.
– Тадысь прошу на борт, – улыбнулся старик и снова уселся на лавку и взялся руками за борта, чтобы не дать ей раскачиваться.
Буторин уверенно шагнул в неустойчивое суденышко и сел на вторую скамейку напротив старика. Он полез было в карман за папиросами, но старик, хитро щурясь, извлек из кармана расшитый старенький кисет с махоркой и протянул гостю. Буторин усмехнулся. С такого рода проверками на вшивость он сталкивался и в тылу, и на фронте не раз. Фронтовики так определяли, умеет ли человек скручивать «козью ножку», «цигарку», «самокрутку», как ее еще называли среди солдат. Если умеет, значит, не всегда сидел в больших кабинетах, значит, нюхнул пороху и в переделках бывал, значит, ты знаешь, что такое передовая, что такое сидеть в окопе и курить во время обстрела или перед атакой. А этот дедок, видать, еще и прошлую германскую войну захватил.
Буторин кивнул, развязал шнурок, достал из кисета листок бумаги, сложил его желобком и насыпал несколько щепоток табака. Свернул самодельную папиросу, провел языком по краю и ловко склеил край «самокрутки». Старик одобрительно посмотрел, протянул свой окурок. Буторин прикурил, затянулся и с шумом выдохнул струю дыма. Табак был хороший, крепкий.
– Как величать-то вас? – спросил он старика.
– А чего меня величать, – рассмеялся рыбак, – чай, не величество я. А зовусь я Егоровым, Демидом Гордеевичем. Тутошний, всю жизнь здесь прожил. Отсюда на германскую уходил, сюда же обратно вернулся. Рыбачил, детей и внуков растил. Оккупацию вот пережил, близких от беды и смерти уберег. Вот и все мое величание.
– Ну, а меня можно и «товарищем майором» называть, а можно и попросту Виктором Алексеевичем. А расспросить я вас хотел о том, как вы эти тела обнаружили. Участковый расспрашивал, но я люблю, когда из первых уст, без пересказа.
