– Так там моя родственница неподалеку живет. Она плохо ходит, вот и попросила меня сходить на рынок, купить немного овощей. Я и пошла. А дорога как раз по Тополевой к рынку ведет, там возле одного дома я ее и увидела. Она входила в подъезд, каблук у нее еще попал в щель между ступеньками. Она остановилась, чертыхнулась, а потом обернулась, по сторонам настороженно так посмотрела и вошла в подъезд. Несколько секунд я ее видела очень хорошо и близко.
– А она вас?
– Думаю – да, только не узнала. Она же в деревне меня не видела, да и в платке я там ходила. Это же я за ней наблюдала через окно, а не она за мной…
– Вы уверены, что в Малой Калиновке эта женщина за вами не наблюдала так же вот через окно? Почему? Вы же этого не видели. А если наблюдала?
– Ох, – учительница испугалась и даже прикрыла рот рукой. – Это что же получается… Если я ее видела, и если она враг, как вы говорите, то она ведь тоже наблюдать за мной могла. Понять хотела, опасная я соседка или нет. Это же проще простого. И сейчас я, значит, прямо ей и показалась? И она теперь…
– Ну-ну-ну, – улыбнулся Шелестов. – Давайте вспоминать. Какие у нее были глаза, когда она посмотрела на вас? Как посмотрела – внимательно или просто скользнула взглядом, как по случайной прохожей?
– Наверное, скользнула, – тихо ответила женщина, задумчиво глядя в сторону, но потом сразу перевела взгляд на Шелестова. – Только глаза у нее, знаете… Цепкий такой взгляд. Скользнула, как ножом полоснула. Ох, не знаю даже теперь, Максим Андреевич…
– Не переживайте, – успокоил Шелестов. – Вы останетесь теперь здесь, под охраной. Пока мы во всем не разберемся и не убедимся, что вам не угрожает опасность, без охраны вас не оставят. Говорите адрес этого дома и в какой подъезд она вошла.
Найти гражданскую одежду подходящего размера и сумку с инструментами электрика удалось быстро, но только для двоих. Шелестов и Буторин переоделись. Сосновский и Коган вместе с участковым милиционером должны были ждать неподалеку и явиться по первому зову.
Быстрый осмотр показал, что в старом двухэтажном доме еще дореволюционной постройки было два подъезда. На каждом этаже по три квартиры. Осложняло ситуацию то, что кроме входа в дом со стороны улицы, так сказать, с парадного подъезда, имелся еще и черный ход во двор. Когда-то им пользовались для хозяйственных нужд – мусор вынести, белье во дворе повесить, уголь или дрова в дом занести. Теперь, как заявил участковый, черный ход во всех квартирах заколочен. Пользуются им или нет, выяснять было некогда. Пришлось отправить Когана к черному ходу.
Изображая электриков, проводивших плановую проверку внутриквартирной проводки, оперативники стали обходить квартиру за квартирой. Подъезд был грязный, пропахший кошачьей, а может, и человеческой мочой и мышами. Под потолком чернела пыльная паутина многолетней давности. Света в подъезде не было, даже провод кто-то выдрал вместе с изоляторами.
В одной квартире жили две старушки, боязливо, но безропотно впустившие «электриков» к себе. Они испугались предупреждения, что может случиться пожар, если не проверить проводку. Остаться без жилья, а то и вовсе сгореть им было страшнее, чем пускать двух незнакомых мужчин. А может, просто не боялись – грабить-то у них было нечего.
В следующей квартире жили две женщины с больным рахитичным мальчиком.
Шелестов и Буторин, обходя комнату за комнатой, проверяя кухню и санузел, старались найти признаки, что здесь живет еще кто-то. Женщина или мужчина. Приходилось принимать заранее ситуацию, что за этим подъездом придется устанавливать наблюдение. Скорее всего, этот «обход» ничего не даст. Немецкие агенты, как правило, хорошо подготовлены, чтобы не оставлять видимых следов.
И еще одна квартира. Но в ней никто не открыл дверь. Соседки, которых расспрашивали «электрики», заявили, что не видели никого из хозяев уже очень давно, чуть ли не с 41-го года.
И вот второй этаж, и снова старик со старухой, которые еле передвигались. Оказалось, что им помогал сосед, инженер-железнодорожник, вернувшийся из эвакуации и теперь восстанавливающий железнодорожные пути в Пскове и пригородах. В квартире самого инженера царило запустенье. В 41-м его с женой эвакуировали в Горький, там жена скончалась от воспаления легких. А он вот выжил и вернулся сюда.
– Я и живу теперь благодаря работе. Родине помогаю, чем могу, несмотря на возраст, – тихо говорил инженер. – А в доме… Не до домашнего мне уюта. Часто даже нет времени вернуться, ночую в теплушках и рабочих вагончиках.
Квартира и правда мало напоминала жилую. Пыль, мусор под веником в углу, одинокая чашка на столе. Шелестов все же отметил, что нужно сделать запрос на инженера в Горький.
Снова квартира, в которой никто не открыл дверь.
– Там семья жила с ребенком, а уж потом и не знаю, что с ними случилось, – пожал плечами инженер. – Тяжкие времена, все могло случиться. Я как уехал в 41-м, так больше их и не видел. И в квартире ни звука.
