– Ничем. – Он молча сунул в руки Константину нож и указал пальцем на груду консервных банок. – Дерзай, психолог.
Через десять минут всё было готово. Стол хотя и был холостяцкий, но выглядел великолепно.
Красная, ягодка к ягодке икра в хрустальной креманке, тонкие кружочки лимона, консервированные крабы, кальмары, грибочки…
Пышущие жаром, разогретые в микроволновке котлеты по-киевски и не менее аппетитный цыпленок-гриль, завернутый в лаваш, вели себя явно обособленно, степенно дожидаясь своей очереди.
Запотевшая бутылка «Абсолюта», как часовой, возвышалась над всем этим великолепием, выставив перед собой, словно эскорт, две хрустальные рюмочки.
– Ну вот, кажется, всё, – вздохнул Николай, скручивая пробку с бутылки и разливая водку по рюмкам.
И полетело время, без оглядки назад, без дум о прошлом и будущем. И было место за этим столом только празднику, скупому и бесхитростному, свободному, как полет птицы, настоянному на твердом, как гранит, мужском характере и мягкой человеческой доброте.
– Все хочу спросить тебя, но никак не соберусь с мыслями, как это лучше сделать, – сказал Дмитриев чуть расслабленно, но ещё достаточно твердо.
– А ты говори как есть, хотя я и так знаю, о чём пойдёт речь, – не задумываясь, словно ждал этого разговора, откликнулся Николай.
– О чем же?
– О тайнике Дохлого. О том, знаю ли я, где он? И если знаю, как намерен распорядиться?
– А ты догадливый.
– Это нетрудно.
– Ну и каков будет ответ?
– Хочешь, услышать правду?
– Хочу.
– Тогда изволь.
Матерый полную рюмку водки и, не приглашая Константина, словно сам себе был собутыльником, выпил. Закрыл глаза, мысленно возвращаясь к разговору с Дохлым, и собравшись с мыслями, тихо произнёс:
– Ты, как всегда, прав, да и Кречетов твой тоже прав. Все вы правы. Все. И Хрящ – смотрящий зоны, и Бауэр, и все те, кто душу из Дохлого вынул, тоже правы.
Отдал он мне. Сначала сердце своё, потом и место, где тайник схоронил. При этом, о документах не было ни слова.
Матерый в который раз потянулся за бутылкой.
Константин перехватил руку.
– Бог с ним, с тайником. Ты меня и Кречета на одну планку с Хрящом поставил, коли так, считаешь, что разжиться за счёт денег Дохлого хотим. Не думал я, что в тебе червь недоверия живет, а он если поселился, будет до основания выедать, пока одна трухлятина внутри не останется. И как жить дальше, если веры людям нет?
Константин, наполнив рюмку до краём, залпом опрокинул содержимое в рот. Сделав глубокий вдох, потянулся за сигаретами.
– Жена с дочкой на моих глазах погибли. Я на минуту дома задержался….. Вышел из подъезда – и взрыв. За что? Почему? Чем они-то виноваты? Вокруг горящей машины на коленях ползал, бога молил, чтобы меня вместо них забрал. Не услышал. Видно, решил жить оставить, чтобы я муку эту до конца прошел. Я тогда веру не только в людей потерял, но и в себя тоже. Казалось, один в дремучем лесу брожу, вокруг одни только волки. Запил так, что выть по ночам начал. Друзья пытались помочь, всякие слова говорили, только я никого не видел и слов никаких не слышал. Перед глазами Катюшка и жена, как живые стоят, улыбаются и меня зовут к себе. Дочка ручки тянет и смеется, так, словно колокольчик заливается. Думал, с ума сойду. Застрелиться, хотел. Не смог. Желание – отомстить, оказалось выше, желания – умереть.
Месяц прошёл, а я всё на дне.
И вот однажды слышу, кто-то в дверь стучится. Открываю, Кречет на пороге. Из Москвы в Тюмень по мою душу прилетел.
Не раздеваясь, за стол сел. Достал из кармана бутылку водки, налил и себе и мне. Пей, говорит, и сам залпом водяру в рот выливает. Потом поднялся и – хрясь бутылку о стенку, да так, что та в мелкие брызги. Хочешь, говорит, я сейчас встану и уйду, не буду успокаивать и тем более, учить жить, ты в этой жизни не меньше меня горя видел. Тебе жить надо, чтобы за смерть родных отомстить, чтобы найти эту суку и зубами в горло ему вцепиться. А ты вместо того, чтобы найти эту падаль, дрянью душу поганишь. За дочку с женой не отомстишь, руки не подам.
В тот момент я словно ото сна очнулся. Глянул, вокруг и вижу: люди по городу ходят, смеются, любят друг друга. А в голове у меня слова Кречета, словно набат колокольный. Кто отомстит, если не ты?
Покидал я в сумку барахло свое и айда следом за ним. Вот так в Москве и оказался. Так что, если бы не генерал, гулять мне по бомжатнику, не перегулять…..
Матерый посмотрел Константину в глаза.
– Я не хотел обидеть. Я ведь тоже не за себя, я… – Он смотрел на друга и думал о том, какое надо иметь мужество, чтобы принять смерть близких и при этом человеком остаться.
– Да ладно, – остановил его Дмитриев. – Ты пойми, сейчас ты один. Как я тогда, один был. И я руку тебе хочу протянуть, как в своё время мне протянул руку помощи Кречетов.
– Но я обещал Дохлому, что выполню его волю, достану деньги из тайника и позабочусь о его родных и семье Валета.
– А кто тебе мешает? Это дело святое, и его надо выполнить, только если ты в норе своей сидеть будешь, то ничего не получится.
– И как быть? – Матерый, не ожидая такого поворота, не то, чтобы потерялся в мыслях, он словно попал в цейтнот.