– Но если вдуматься, это вполне логичный следующий шаг, – упорствует Гарри; у него темные круги под глазами, впалые щеки и сутулые плечи. – Боюсь, мы и так слишком опоздали. Из разных источников приходят мрачные предупреждения о грядущем финансовом кризисе. Предрекают полное крушение капиталистической системы.
– Пессимистов всегда хватает. – Хаксли досадливо взмахивает рукой, словно отгоняет назойливую муху. – Гораздо лучше руководствоваться фактами, чем слушать пустую болтовню и сплетни.
– Но дело в том, что… – Отстаивая свою позицию, Гарри даже подается вперед. – Предупреждения исходят он надежных знающих людей. Они говорят о сильном завышении курса на рынках, что неизбежно приведет к катастрофе.
– Приведет или нет, давайте не выходить за рамки того, ради чего мы здесь собрались, – перебивает его Эллис. – Корректирование рынка – забота Министерства финансов. Уверен, им прекрасно известно об этих предупреждениях, и они, должно быть, уже предпринимают какие-то меры, чтобы мрачные пророчества не сбылись. Конечно, если эти прогнозы чего-то стоят. Вернемся к нашему законопроекту. Располагаем ли мы всем необходимым для его поддержки? Дарвин, что вы скажете насчет общественного мнения по данному вопросу?
– Я думаю, поддержка нам обеспечена. Но это почти не имеет значения. Вспомните, что произошло в тринадцатом году! Тогда мы имели почти абсолютную поддержку Закона об умственно отсталых в его первоначальной редакции. Если бы мы тогда приняли закон в такой формулировке, сейчас нам не понадобилось бы здесь собираться, поскольку каждый умственно отсталый уже находился бы в соответствующем заведении, а число наших проблем было бы заметно меньше.
– Так что случилось? – спрашивает Гарри.
– Проклятое вмешательство Веджвуда, вот что, – угрюмо отвечает Леонард, щурясь и размахивая сигарой. – Целый пласт серьезной работы пошел коту под хвост, – добавляет он, печально глядя на свою сигару.
– Леонард Дарвин написал бóльшую часть положений того закона, – поясняет Эдвард, увидев недоуменный взгляд Гарри.
– Понятно, – отвечает тот.
– Этот проклятый либерал, стоящий на антигалтоновских и антидарвиновских позициях, а именно полковник Джозая Веджвуд, начал шумную общественную кампанию против наших предложений. Часть его доводов касалась огромной стоимости управления евгеническим государством, а другая часть – большого числа людей, которые подпадут под определение неспособных и умственно отсталых. С помощью нескольких авторитетных голосов за пределами парламента ему удалось расколоть общественное мнение, отчего законопроект получился настолько разбавленным, что утратил прежний дух и почти не вносил никаких изменений в существующее положение вещей. – Леонард разминает в пепельнице окурок сигары. – Затем, как вы знаете, грянула война, потом еще несколько лет страна оправлялась от ее чудовищных последствий. Словом, время было неподходящее для новых попыток.
– Но сейчас, – перебивает его Чёрч, – мы считаем, что положение вновь изменилось в нашу пользу.
– А почему вы думаете, что на этот раз ваши предложения будут встречены по-иному? – спрашивает Лафлин.
– Нам и сейчас будет нелегко, – говорит Эллис, – но мы с Чёрчем всесторонне это обсуждали. Чтобы сделать наши предложения более приемлемыми, следует предложить добровольную, а не принудительную стерилизацию. Разумеется, программа стерилизации будет распространяться только на женщин. Но опять-таки, такое предложение выглядит более приемлемым.
– Что насчет возражений по поводу категоризации?
– Об этом, – говорит Чёрч, – лучше спросить у моего друга профессора Хэмилтона. Эдвард, не могли бы вы прояснить ситуацию?
Эдвард откашливается. В комнате вдруг становится слишком жарко. Он чувствует, как у него вспотели подмышки.
– Конечно. На этой неделе я представил Королевской комиссии отчет о наследственной взаимосвязи между умственным развитием и склонностью к правонарушениям. – Он делает короткую паузу и продолжает: – Уверен, когда комиссия внимательно изучит все представленные доказательства, она порекомендует парламенту принять предлагаемое законодательство.
Эдвард едва осознаёт произносимые слова. Ему кажется, что лишь одна часть его личности говорит, а другие смотрят и ждут, когда он споткнется и упадет. Ждут, когда он потерпит сокрушительное поражение и люди за столом увидят его истинную сущность обманщика.
В глубине его разума до сих пор звучат слова возмущенной, шокированной Элинор: «Правда – это основа, которая никогда тебя не подведет». Он отчетливо слышит ее голос, как если бы она стояла у него за спиной. Он знает, что под ее осуждающим взглядом должен признаться во всем.
Но как ему это сделать? Уже слишком поздно делать честные признания.
Он выбрал этот путь и теперь должен продвигаться дальше, как делал всегда; идти и надеяться, что цель, к которой он стремится, не принесет бед и разрушений.
