Когда отец с побелевшим от холода лицом, с заиндевелыми бровями, впуская струю морозного воздуха, входил в комнату, лицо матери освещалось радостью, и она порывисто вставала ему навстречу.
— Слава богу, и сегодня обошлось.
— Не стоит так беспокоиться. — Отец нежно смотрел на мать, на ее руки с шитьем.
— Чан Су, ты все еще не спишь? — Он огрубевшими пальцами ласково поглаживал сына по вихрастой голове.
— Нет, пап, я уже выспался.
— Спи, спи еще, сынок, не тревожься.
Чан Су сладко потягивался.
Отец с аппетитом поедал затвердевшие комки чумизовой каши, холодной водой полоскал рот, затем пил воду большими глотками. И сейчас Чан Су точно видит все это наяву. Когда отец был с ними, им ничего не было страшно.
Чан Су продолжал писать свое письмо:
«Папа, родной! Папа, ты и сейчас служишь в Народной армии или работаешь на каком-нибудь заводе? Или, может, ты каким другим делом занимаешься?
Мы ничего о тебе не знаем. Мама только говорит, что ты живешь в счастливом мире, где за тобой уже нет тайной слежки. И мама за тебя спокойна».
Нередко полицейские совершали налеты на дом Чан Су. Но каждый раз отец ловко ускользал от них: он скрывался через потайной ход в задней стене кухни, наспех подобрав бумаги, на которых он что-то писал всю ночь. Обозленные очередной неудачей, полицейские переворачивали все вверх дном. Опрокинув единственный в комнате сундучок и разбросав старые циновки на кане, они уходили ни с чем, цедя сквозь зубы грязные ругательства.
Дедушка девочки Ен Дя, шамкая беззубым ртом, часто говорил об отце Чан Су:
— Не человек, а сокол, но не в такое время родился. — Он о чем-то задумывался, а потом в сердцах сплевывал. — Проклятое время!
— Дедушка Ен Дя сказал, что наш папа не в такое время родился.
Слушая Чан Су, отец и мать улыбались и многозначительно переглядывались.
Отец сажал сыновей к себе на колени и говорил:
— А может быть, так и есть? Но Чан Су непременно доживет до хороших времен. И Чан Хо тоже...
Чан Су вынул изо рта карандаш, который усердно жевал, погруженный в воспоминания, и снова принялся писать:
«У нас большое горе. Умер Чан Хо. Его задавила американская машина. Мы с мамой даже не знаем, куда эта машина скрылась. Вечером к нам домой приходил полицейский и обругал маму. Он сказал, что она без присмотра оставляет детей на улице и что из-за этого все и получилось. Этот полицейский даже зажал маме рот руками в грязных кожаных перчатках, когда она громко заплакала. Ведь ты же знаешь, папа, что по нашему переулку запрещается ездить машинам. Чан Хо так не хотелось умирать. Он до последней минуты держался молодцом, хотя ему очень трудно было дышать.
Как нам не хватает тебя, папа!»
Дописав эту строчку, Чан Су скривил губы, готовый заплакать, но, пересилив себя, продолжал:
«Я хожу работать в ресторан. День в ночную смену, день в дневную, с раннего утра до десяти часов вечера.
В ресторане так пахнет вкусными кушаньями, даже голова кружится от этих запахов! До чего же там вечерами красиво! Огоньки переливаются разными цветами. Однажды я даже осмелился войти в зал ресторана, но тут какая-то очень нарядная дама схватила меня за волосы и хотела вытолкнуть на улицу. К счастью, появился хозяин ресторана. Он меня узнал и прогнал на кухню. С тех пор в зал я больше не хожу. На кухне я мою чашки, таскаю воду, топлю печи — в общем, делаю все, что мне приказывают старшие. Так я и кручусь все время.
Вчера от повара мне здо́рово попало за то, что плохо растопил печку. Я ужасно испугался, принес целую охапку поленьев и все это запихнул в печь. Но только собирался зажечь огонь, как на меня налетела судомойка. Она закричала, что я занимаюсь не тем, чем надо, а посуда стоит немытая. От ее подзатыльников я даже упал на помойное ведро. Но, папа, ты их не ругай. Вчера все они были очень расстроены. Хозяин за три разбитые фарфоровые чашки потребовал штраф по двести хванов[7] с каждого, кто работает на кухне. Эти чашки разбил я, когда немного вздремнул во время мойки. Но меня никто не выдал и никто не сказал, что я один должен уплатить все деньги. Они срывают свое зло на мне, только когда им очень тяжело. Потом сами жалеют, что обидели меня. После того как я упал на ведро с помоями и испачкался, судомойка даже заплакала и стала стирать мою одежду. Мне их всех очень жалко. Только один толстый хозяин ходит вытаращив глаза, важный такой, прямо противно смотреть. Я боюсь его. Его выпученные глаза так и мечут огонь, точно он готов всех нас живьем проглотить. Кто знает, не выгонит ли он меня когда-нибудь. Хоть бы это не случилось. Мне очень страшно».
Чан Су вдруг вспомнил тот день, когда отец, радостно взволнованный, вбежал в дом:
— Сынок, родной! Вот и наши мечты сбылись. Теперь мы будем жить, ни от кого не прячась и никого не боясь.
Чан Су тогда сердцем понял, что настало другое время.
