Я катил железный обруч, и внезапно мне в голову пришла мысль, что обруч похож на изображение на японском флаге, который все еще развевается над караульным помещением у склада. От этой мысли я так рассердился, что поднял проволоку, которой катал обруч, и с силой ударил по нему. Круглый, как солнце на японском флаге, обруч зазвенел, подпрыгнул и, бултыхнувшись в глубокие воды Амноккана, навсегда исчез.
Это было в конце двадцатых годов, во время японской оккупации.
В одном из городков на побережье Желтого моря японцы открыли мукомольню. Четырехэтажное каменное здание ее, окруженное многочисленными приземистыми складами, отличалось своим внутренним видом от других портовых строений. Фабрика была построена на территории порта с единственной целью — ускорить погрузку муки в бездонные трюмы непрерывно прибывавших из Японии грузовых судов. Заказов было много. И люди, не зная ни сна, ни отдыха, день и ночь работали не разгибая спины, чтобы утолить ненасытный аппетит капиталистов. Среди измученных, обездоленных рабочих был и мальчик, по имени О Су Нам.
Прошло уже более трех месяцев, как он стал работать на фабрике. Тонкая длинная шея, неуклюже сидящий на угловатой фигуре засаленный отцовский комбинезон желтого цвета — вот что сразу бросалось в глаза при взгляде на мальчика. Он казался совсем еще ребенком. Но он аккуратно ходил на фабрику, не пропуская ни одного дня, и изо всех сил старался не отставать в работе от взрослых. Каждое утро ему предстояло пройти пять ли и, запыхавшись, предъявлять у железных ворот, удивительно напоминавших тюремные, свой пропуск, чтобы затем на весь день раствориться в дьявольском шуме фабрики, так ловко превращавшей пот и кровь человека в звенящее всесильное золото.
Он выходил из дому задолго до восхода солнца, когда над морем стоял густой молочного цвета туман. Складские помещения в пустовавшем порту, большие и малые суда у причалов — все казалось еще погруженным в томительную полудрему. В предутренней тишине был слышен лишь монотонный шум фабричных машин, да сквозь пелену тумана мигали огни пароходов и далеких маяков.
Рабочий день Су Нама начинался рано утром. Среди оглушающего грохота, весь облепленный с головы до пят мучной пылыо, он целый день бегал по мрачным, темным цехам, то выметая мусор, то вытирая тряпкой пыль с машин. Это была его работа, его хлеб, и он никогда не задумывался над тем, почему он ежедневно должен работать в этом аду более двенадцати часов.
На фабрике не было ни выходных дней, ни отгулов. Казалось, устали не только люди, но и машины, однако ни тем, ни другим не давали отдыха. Измученные каторжным трудом рабочие пытались в течение дня урвать минуту-другую, чтобы перевести дыхание, но сердитые окрики вездесущих надсмотрщиков снова гнали их к машинам. И если такая работа была не по силам многим взрослым, видавшим виды рабочим, то стоит ли говорить, как трудно приходилось хилому, четырнадцатилетнему мальчику. От чрезмерного переутомления и постоянного недосыпания у Су Нама часто кружилась голова и временами начиналось кровотечение из носа. Он скрывал от людей свое недомогание, и каждый раз, когда это случалось, тайком вытирал кровь грязной тряпицей, заменявшей ему носовой платок. Ни единого слова он не говорил и матери. То, что мальчик так старался, совсем не жалея себя, объяснялось просто: он мечтал поскорее получить зарплату, чтобы хоть немного облегчить жизнь своей бедной семье.
Хозяева фабрики, принимая на работу подростков, под предлогом «испытательного срока» заставляли их работать три месяца бесплатно. Только в конце четвертого месяца дети имели право на зарплату. Су Нам, который уже более трех месяцев работал на фабрике, еще не получил за свой труд даже жалкого медяка.
Но Су Нам не роптал. Он был уверен, что скоро получит деньги. Тогда он купит лекарство для своей больной матери и внесет плату за обучение маленькой сестры, чтобы та могла ходить в школу.
Тяжело было работать Су Наму. Но еще тяжелее терпеть всякие унижения и обиды от японцев-надсмотрщиков. Особенно не выносил он одного из них. Узкий, морщинистый лоб, выглядывающие поверх очков ледяные глаза, желтые, гнилые зубы, выпирающие наружу, — все это было настолько омерзительно, что при одном лишь воспоминании о надсмотрщике Су Нам чувствовал себя так, точно проглотил какую-то дрянь. Надсмотрщик ходил неслышно, по-кошачьи, и всегда появлялся там, где его меньше всего ждали. Это был смертельный враг рабочих, настоящий палач. За жестокость рабочие прозвали его Кастетом. Они ненавидели его.
Однажды вечером, когда Кастет пьяный шел по улице, вырисовывая кренделя на пыльной дороге, откуда ни возьмись, налетели неизвестные и избили его до полусмерти. С тех пор он намного умерил свой пыл. Теперь он опасался связываться со взрослыми рабочими. Зато все свое зло он срывал на подростках. Су Нам и его сверстники втихомолку поговаривали: «Этому гаду, наверное, мало тогда надавали. Не мешало бы еще разок устроить ему темную».
