Тайное свидание полностью

Когда они сошли вниз, носилки с врачом уже были задвинуты в фургон. Толстяк занял место водителя. Секретарша села рядом с ним, а мужчина и заместитель директора клиники устроились на скамье возле носилок.

Фургон тронулся, заработал кондиционер. Наверное, и в «скорой помощи», которая увезла жену, все было точно так же. Когда машина перевалила через холм, показалось стоявшее вдалеке от плохо вымощенной дороги длинное деревянное строение в два этажа, обнесенное невысокой проволочной оградой, – там были, скорее всего, больничные палаты, – оно тянулось без конца, насколько хватало глаз.

На западе начали собираться тучи. Наверное, скоро пойдет дождь.

– Все-таки почему…

Заместитель директора клиники, не отвечая мужчине, откинул полотенце, прикрывающее бедра врача, и многозначительно посмотрел на мужчину.

– Куда мы едем?

– Необходимо доставить его в клинику.

– Ну а я?..

– Может быть, вы подождете меня в моем кабинете? Покончу с формальностями и сразу приду.

– Но что же все-таки происходит? Ничего понять не могу.

– Да, регенерационные возможности его семени были уникальными.

– Я должен срочно вернуться в свою фирму, на вторую половину дня назначено совещание…

– Современная медицина палец о палец не ударила, чтобы выяснить механизм возбуждения.

Наконец впереди появилась кленовая роща – здесь кончалось двухэтажное деревянное строение. За площадкой, покрытой красной глиной, начиналась глубокая низина. Оттуда уступами поднималось огромное здание. По-видимому, то самое, которое мужчина видел из-за холмов с крыши дома номер 5–4. Здание это – этажей в пятнадцать, сужавшееся кверху, – раскинуло внизу четыре могучие лапы и, точно зловещая птица, впилось когтями в землю.

Навес, прикрывавший одну из простертых лап, находился на уровне красной глинистой площадки. Миновав несколько групп мужчин в белых халатах, игравших в мяч, машина въехала прямо в центральную часть здания. Мужчина и секретарша вышли, а фургон тотчас куда-то умчался.

Кабинет заместителя директора клиники был на самом верхнем этаже.

(Более сорока минут, которые я прождал в кабинете заместителя директора после отъезда фургона, в магнитофонной записи опущено. Пожалуй, это естественно. Почти все это время я поглощал бутерброды и кофе, принесенные секретаршей. Разговор с ней был невыразительным и обрывочным. Я опасался, как бы она не догадалась, что я спрятал в заднем кармане брюк кассету с записью женских стонов и криков, и ее присутствие стесняло меня. Вспоминая сейчас о происшедшем, я не могу отделаться от мысли, что все это было заранее кем-то обдумано и рассчитано. Во всяком случае, безусловно, те сорок минут мало подходили для записи на пленку. Далее следует пропущенная раньше беседа с глазу на глаз с заместителем директора клиники, – таким образом, первая кассета оказалась совершенно неиспользованной.)

И вот я сижу сейчас в комнате дома под номером 5–4 и делаю очередную запись в тетради. В той самой увешанной фотографиями обнаженных женщин комнате, где жил дежурный врач. Ключ от комнаты дал мне заместитель директора, ведь мне надо было где-то переночевать. Магнитофон прекрасный, и, если отвлечься от того, что в доме нет воды, никаких особых неудобств я не испытываю. Врач лежит в отделении хрящевой хирургии и, кажется, до сих пор не пришел в себя.

Уже ночь. Почти одиннадцать. Писать я начал с самого утра и успел обработать всего одну кассету. Это лишь треть намеченного на сегодня. Если же посчитать, сколько мне предстоит работы в ближайшие дни, то сделано меньше одной шестой. Никогда не думал, что писать так трудно.

Может быть, я слишком вдаюсь в детали. Выбрать по памяти нужные звуки из множества шумов, трудноразличимых, словно доносящихся сквозь плотный войлок, – это поистине ювелирная работа, вроде сборки часов. Если бы я был лаконичнее и не отрываясь писал всю ночь, то, возможно, к утру смог бы исполнить обещанное. Но я безумно устал. С непривычки болит большой палец. Пишу неразборчиво. На сегодняшнюю ночь хватит. Буду ли я продолжать – об этом еще нужно подумать, когда выведаю завтра утром у жеребца его истинные намерения.