Я вылез из мобиля и поежился. К ночи заметно похолодало. Несмотря на глухомань, место показалось мне уютным. Особенно, когда в окнах дома мягким светом вспыхнули магические лампы.
— Там кто-то есть? — удивился я.
— Никого, — покачал головой Брусницын. — Лампы всегда загораются, когда я приезжаю. Так на сердце теплее.
Лесничий захлопнул дверцу мобиля и предложил мне:
— Проходите в дом, Александр Васильевич. Там не заперто. А я пока снасти проверю. Глядишь, и попалось что-нибудь к ужину.
— Я, пожалуй, схожу с вами, — улыбнулся я. — Люблю рыбалку. Только редко удаётся выбрать свободное время.
Мы вместе спустились к озеру. Низко над соснами висела огромная луна. Её колдовской свет отражался в темной спокойной воде. Даже камыши у берега не шелестели — стояла абсолютно безветренная погода.
— Подождите здесь, — сказал мне Брусницын и, шлепая сапогами по воде, полез в камыши.
Я слышал, как он возится там, словно медведь. Через минуту лесничий вернулся, крепко сжимая в руках небольшую пятнистую щуку. Щука била хвостом, разевая зубастую пасть. Ее круглые глаза сверкали в лунном свете.
— Есть ужин, — улыбнулся Брусницын. — Идемте в дом, Александр Васильевич.
Разувшись у входа, я сразу попал в просторную кухню. Под низким дощатым потолком мягко горела магическая лампа. В дальнем углу я увидел грузную кирпичную печь. Дверца топки почернела от сажи. У окна стоял длинный стол с двумя лавками.
Здесь пахло деревом и сеном, а ещё человеческим жильём. Стоило нам войти, как в небольшой жаровне возле печи вспыхнул и загудел огонь.
— Прошу вас, Александр Васильевич, — сказал Брусницын, отворяя еще одну дверь.
Я заглянул туда и увидел маленькую комнатку с одним окном. Здесь едва помещались узкая деревянная кровать с плоским тюфяком и несколько полок для вещей, прибитых к стене.
— Располагайтесь, — сказал мне Брусницын, — а я пока займусь ужином.
Он вышел, прикрыв за собой дверь. Я услышал, как на кухню загремела посуда. Сняв куртку, я повесил её на гвоздь, который был заботливо вбит в стену. Сел на кровать. Прочные доски подо мной даже не дрогнули. Я посмотрел в окно и увидел, что оно выходит на озеро. Луна словно заглядывала ко мне в комнату. Посидев минуту, я поднялся и вышел вслед за Брусницыным. Он разделывал щуку, умело орудуя острым ножом.
На жаровне уже закипала кастрюля, а рядом с Брусницыным стояла большая миска. В ней отмокали от прилипшей земли несколько крупных картофелин. Возле миски лежала круглобокая золотистая луковица.
— Сейчас я уху сварю, — сказал Брусницын. — Подождите немного.
Я молча достал из кармана складной нож, отщелкнул лезвие и придвинул к себе миску с картошкой. Картошка оказалась молодой, свежего урожая, с тонкой кожицей. Поэтому я не стал срезать с неё шелуху, а скоблил ножом. От луковицы отрезал сухой хвостик, очистил её и разрезал пополам. Брусницын искоса поглядел на меня и одобрительно улыбнулся.
Когда куски рыбы и крупно нарезанная картошка оказались в кастрюле, я поставил на стол бутылку темного рома. Игнат всё-таки положил её в мою дорожную сумку.
Через полчаса уха сварилась. Она дразняще пахла травами и лавровым листом. Мы выпили по глотку сладкого рома и неторопливо хлебали обжигающе-горячее варево, выбирая из белой рыбной мякоти мелкие кости.
Мы почти не разговаривали. Брусницын думал о чём-то своём, а я размышлял о том, что мне удалось узнать за сегодняшний день. Познакомившись с лесом, я всё больше сомневался в том, что родовой дар Сосновских мог достаться совершенно случайному человеку. Даже если бы сам граф Сосновский захотел передать свой дар постороннему, он вряд ли сумел бы это сделать.
Я чувствовал, что в этом лесу слишком мало зависит от желаний отдельного человека. Но очень многое завязано на родовую память и силу.
Так что магический дар Сосновских, скорее всего, не исчез и не пропал. Возможно, он перешёл к какому-то другому потомку графа, о котором никто не знал. Например, к его незаконно рожденному сыну.
Я покосился на Брусницына. По возрасту он вполне мог быть сыном покойного графа и братом Николая Сосновского. Да и его магическая связь с корабельным лесом, несомненно, была очень крепкой.
— Как вы стали лесничим? — спросил я, разливая ром по стаканчикам из толстого стекла.
Брусницын неторопливо отложил ложку.
— Я родился здесь, — просто сказал он.
— В Сосновке? — уточнил я.
Сосновкой называлась деревня на берегу залива, где меня высадили с императорской яхты.
— Нет, прямо здесь, — ответил Брусницын, — на берегу этого озера. Здесь дом моих родителей стоял, да развалился от старости. Вот я и разобрал его на дрова, а себе построил новый. Утром я вам покажу, там еще остались камни, на которых он стоял.
— А своих родителей вы помните? — спросил я.
— Конечно, — ничуть не удивившись, ответил Брусницын. — Мой отец тоже был лесничим. Он и приучил меня к лесу. А когда отец умер, граф сделал меня лесничим вместо него.
