Формально «Серотонин» – это поток сознания, в котором находится место и для остроумной игры слов (виртуозно переданной на русском постоянной переводчицей Уэльбека Марией Зониной), и для размышлений героя о творчестве Гоголя или, допустим, Ламартина, и для эротических фантазий, и для бесконечных воспоминаний, и для описания беспорядочных миграций. Если бы не фигура самого Флорана-Клода, радикально отличающегося от самого Уэльбека, роман можно было бы рассматривать как модный сегодня автофикшн в духе Карла Уве Кнаусгора (собственно, сам герой не без желчной иронии намекает на подобную трактовку). Однако, пожалуй, вернее будет всё же возвести его к прустовской традиции – разве что на место присущей Прусту меланхолической неспешности придется подставить фирменную уэльбековскую горечь.
Именно эта пропитывающая каждую строчку «Серотонина» жгучая горечь – не гнев, не скорбь, не тоска даже (хотя ближе к концу герой начинает буквально умирать от тоски), но именно отрезвляющая, едва ли не спасительная горечь действует на читателя как пощечина и становится последним элементом, венчающим романную формулу «Серотонина» и делающим ее поистине безупречной. Восхитительная гармония фона (распад традиционных для Франции систем и моделей), действия (личностный кризис, переходящий в пике) и интонации позволяет говорить о новом романе Уэльбека как о подлинно выдающемся тексте и определенно лучшей книге писателя со времен тех самых упомянутых уже «Элементарных частиц».
Жизнеописания писателей нечасто бывают интересны по-настоящему, вероятно, потому, что писатель – профессия преимущественно внутренняя, одинокая, а потому не слишком красочная и эффектная, редко сопряженная с головокружительными приключениями и похождениями. Биография великого французского драматурга XVII века Жана Расина при поверхностном взгляде тоже не изобилует событиями, а потому не кажется хорошей сюжетной основой для романа. Сирота из буржуазной семьи, вырос в монастыре еретиков-янсенистов в окрестностях Версаля, позднее порвал все связи со своими суровыми наставниками, уехал в Париж, начал писать трагедии, добился головокружительного успеха при дворе, влюблялся в актрис, после ушел из театра, стал королевским историографом, женился, нарожал детей, состарился, умер. Однако Натали Азуле ухитряется рассказать эту заурядную, в общем, историю так, что небольшой роман превращается в настоящую сокровищницу мыслей и цитат, в почти бесконечный лабиринт сюжетов, лиц, голосов и бритвенно-точных наблюдений.
Для того, чтобы достичь этого эффекта, Азуле использует всего два приема.
Во-первых, она окружает биографию драматурга изящной рамкой – рассказом о безымянной современной героине, которая, болезненно переживая разрыв с любовником, ищет утешения сначала в трагедиях Расина, а после в его биографии. Этот тонкой лирический контрапункт сообщает книге о давно умершем и, прямо скажем, не самом актуальном для российского читателя авторе необходимую ноту персональности, оттенок неформального и начисто лишенного почтительной отстраненности интереса.
А во-вторых (и это, конечно, гораздо важнее), Азуле рассказывает историю жизни Расина тем единственным способом, который делает ее осмысленной – как историю отношений писателя со словом, с литературой, с драмой и ее героями.
Сказанное вовсе не означает, что «Тит Беренику не любил» – филологический роман, предназначенный исключительно для (зевок) читателя-интеллектуала. Совсем нет: при таком – литературоцентричном – ракурсе вся жизнь Расина предстает одним мучительным, волнующим приключением, многолетним экспериментом над собой и попыткой вместить в себя и выразить словами одновременно и женскую, и мужскую природу (драматурга много ругали за то, что в центре его трагедий всегда находится охваченная «нездоровой», по мнению современников, страстью женщина). И каждый – даже самый незначительный – факт расиновской биографии оказывается тесно переплетен с его творчеством, из него вырастает и его же подпитывает, и тем самым обретает смысл, вес и объем.
Слово как страсть, слово как порок и предательство, слово как наслаждение, а отказ от слова как высшая мера смирения и благочестивого самоотречения (в конце жизни Расин возвращается к суровым аскетическим идеалам своей юности), – в исполнении Азуле рассказ о темных и мистических связях, соединяющих автора и его текст, превращается в настоящий авантюрный роман самого высокого и изысканного сорта.
