К Харуки Мураками в нашей стране относятся по-разному, что в очередной раз проявилось в процессе обсуждения возможного (и, как все мы теперь знаем, несостоявшегося) присуждения ему Нобелевской премии по литературе. С одной стороны, Мураками у нас обожают, боготворят, цитируют и используют для распознавания «свой» – «чужой». С другой – снисходительно кривят губу, понимающе кивают – да-да, Пауло Коэльо тоже писатель, и высокомерно обесценивают. В целом, и для того, и для другого отношения есть некоторые основания, а об истории бытования текстов Мураками в нашей стране давно пора писать если не роман, то во всяком случае монографию. Впрочем, к предмету данного разговора всё сказанное имеет мало отношения: сборник рассказов «Мужчины и женщины» – это, с одной стороны, стопроцентный, патентованный Мураками со всеми его фирменными признаками и приметами (от дождя до джаза, поездов и оборотней), а с другой – великолепная, местами совершенно завораживающая проза, не дающая ни малейшего повода к высокоумному снобизму.
Как обычно, Мураками полностью оправдывает свое звание самого европейского из японских писателей. Первый же рассказ сборника «Влюбленный Замза» отсылает к «Превращению» Кафки (только на сей раз в инвертированном варианте – чудовищное насекомое просыпается утром в оккупированной советскими войсками Праге и обнаруживает, что за ночь превратилось в человека), а во втором составленное из иероглифов имя героя специально прочитывается наименее очевидным способом, чтобы звучать как «Кафуку». Да и настроение, пронизывающее и объединяющее все тексты сборника, – отчетливо не японское, а совершенно европейское или, если угодно, общечеловеческое. Вынесенное уже в само название, в каждом из рассказов оно раскрывается с какой-то новой, неожиданной стороны: тоска и томление мужчины, разлученного со своей женщиной, расцветает у Мураками добрым десятком пышных цветов.
Актер с той самой говорящей фамилией Кафуку тоскует по умершей красавице-жене и пытается излить свою печаль в разговорах с девушкой-шофером и с бывшим любовником жены («Drive my car».) Претерпевший превращение Грегор Замза влюбляется в молодую горбунью и ищет на непривычном для него человеческом языке название для своего нового – или надежно забытого – чувства («Влюбленный Замза»). Китару и Эрика любят друг с друга с детства, но, не в силах поверить, что всё в жизни может быть так естественно и просто, разрывают свою связь – и обречены теперь на вечное одиночество в разлуке («Yesterday»). Неприметный сотрудник фирмы, производящей спортивную обувь, застает жену в постели с коллегой – после чего уходит с работы, и открывает маленький уютный бар, где сначала находит новую любовь, а потом теряет ее, не в силах прочесть тайнопись судьбы («Кино»).
Все истории, рассказанные Мураками, совершенно универсальны, наднациональны и с одинаковой вероятностью могут происходить что в Саранске, что в Токио, Денвере или, допустим, Берлине. Даже метафорика, которой пользуется писатель, по большей части заимствована из европейской традиции: злой рок, разлучающий любящих, уподобляется коварным матросам, которые забалтывают доверчивых девчонок, а после увозят их в Марсель или на Берег Слоновой Кости.
Однако – и в этом, собственно, состоит волшебство (ну, или как скажут недоброжелатели, фокус) – внезапно сквозь эту глянцевито-меланхоличную интернациональную оболочку на поверхность прорывается какая-то глубинная, хтоническая, островная жуть – не совсем та, что в каком-нибудь «Звонке» Кодзи Судзуки, но определенно той же природы. Молчаливый завсегдатай бара оказывается ивой, растущей у входа, а по совместительству местным духом-хранителем. Голоса из мира мертвых внезапно вплетаются в голоса живых, а истории, рассказанные в постели после соития, странным образом прорастают в реальность – или заменяют ее… Иной, дивный и странный мир рвется на волю – и в этом мире европейского и универсального не больше, чем, скажем, в классической японской поэзии эпохи Хэйан.
Дежурный упрек, который адресуют Харуки Мураками интеллектуалы, состоит в том, что главный его прием, по сути своей, сводится к дешевому жульничеству: западный массовый продукт он приправляет «для колориту» японской экзотикой, которая создает у доверчивого потребителя иллюзию утонченности и глубины. В действительности же Мураками делает нечто прямо противоположное: чуждое и инаковое он облекает в понятные образы и термины, незнакомое и волнующее транслирует через знакомое и привычное. И в рассказах это его восхитительное, по-настоящему редкое умение, пожалуй, даже заметнее, чем в романах.
