Впрочем, начинается «Тварь размером с колесо обозрения» вполне реалистично и буднично: операция по удалению полипов в носу, биопсия, диагноз. С этой точки для автора (и его героя – очень похожего на автора, но, хочется верить, всё же не вполне ему идентичного) начинается стандартный путь онкологического больного: отчаяние, поиск оптимального лечения, сбор денег, бесконечность очередей и кабинетов, боль, отчуждение, страх, надежда и снова страх.
Однако понемногу в тексте начинает проступать второй, мистический слой: из полузабытых детских кошмаров, из невидимого провала за ковром на стене, из мрачных «заброшек», по которым автор бродит в компании друзей в поисках острых ощущений и материала для новой книги, к нему начинают тянуться бесплотные руки с острыми, как карандаши, пальцами. Высокая тонкая длинношеяя тварь, одновременно крошечная и гигантская, – не то Безликий призрак из фильма Хаяо Миядзаки, не то Слендермен из городских легенд, не то просто плод больного воображения, – скребется в окна, тяжко дышит на лестничной клетке, прячется в углах, постукивает на балконе. Иногда ее видит кто-то из близких – маленькая дочка автора или его друг, но по большей части она не зрима ни для кого, кроме своей жертвы. Когда приходит болезнь, тварь исчезает, но возвращается, стоит только начаться ремиссии. Тварь эта – воплощение внутреннего ада, в то время как рак – воплощение ада внешнего, и в конечном счете, весь выбор, который остается герою, – это выбор между двумя пожирающими его сущностями.
Данихнов намеренно уснащает свое повествование на первый взгляд избыточными медицинскими деталями, перегружает текст именами реальных людей, названиями мест, описаниями монотонных перемещений из онкодиспансера в онкоинститут, в аптеку, в поликлинику… Однако именно эта блеклая, в мельчайших деталях узнаваемая реальность большого провинциального города, такая уютная, скучная и предсказуемая, служит максимально эффектным фоном для глубинного зла, таящегося где-то рядом, ускользающего от взгляда и при всём том неприятно материального. Из собственных боли, страха и отчаяния, из тоски квот, анализов, обследований и рецидивов, Владимир Данихнов творит морок такой стивен-кинговской плотности и густоты, что рука читателя невольно тянется к выключателю – зажечь свет, защититься от темноты и таящегося в ней ужаса. И, поверьте, рак на фоне всего этого трансцендентального кошмара начинает казаться едва ли не симпатичным.
Те, кто запомнил Шамиля Идиатуллина по удивительно качественному подростковому хоррору «Убыр», будут разочарованы: «Город Брежнев» – это не хоррор, да и вообще не фантастика, а сугубый реализм – чтобы не сказать, соцреализм. КамАЗ, Афган, литейные цеха, семейная драма, помноженная на драму взросления, «першинги» у советских границ, синие курицы на прилавках и прочая «Пионерская зорька» – «Город Брежнев» Идиатуллина ловко прикидывается крепкой позднесоветской прозой со всем ее слегка припыленным ретро-очарованием.
Прикидывается, но, разумеется, не является. «Город Брежнев» – не ностальгически-умиленная попытка вернуться в «школьные годы чудесные», но очень хитро устроенный музей того времени, любовная и насквозь интеллектуальная попытка вычленить, засахарить и разместить под стеклом все главные феномены того времени – от порядка передач по телевизору воскресным утром («Будильник», «Здоровье», «Утренняя почта», «Служу Советскому Союзу» – все помнят, да?) до порядка оплаты покупок в магазине и прагматики «садового участка». Перебрасывая фокус с одного героя на другого, ловко разворачивая камеру под таким углом, чтобы в объектив попало максимальное количество явлений и вещей, Идиатуллин организует для читателя захватывающую 3D-экскурсию по затопленной Атлантиде восьмидесятых.
