Отдельным персонажем романа становится язык – пластичный, меняющийся от персонажа к персонажу, то вычурный и барочный (под стать избыточной, изобильной природе Бессарабии), то намеренно плоский и наивный, то официально-суховатый. Эта стилистическая сложность, эта изысканная игра придает роману многослойность и объем, из монодии превращая его в раскидистую и просторную многоголосую фугу.
Роман Бориса Клетинича вообще устроен как многомерная динамическая конструкция. Чуть смещается ракурс – и вот уже герой, тенью маячивший на заднем плане, на время оказывается в числе протагонистов, или по крайней мере получает право на собственную интонацию, свой узнаваемый голос, свою историю. Появление каждого человека на страницах романа не случайно – даже ничтожные статисты, как выясняется со временем, тащат за собой длинный шлейф персональной или семейной истории, объясняющей необходимость и неизбежность их присутствия. Всё в мире «Моего частного бессмертия» таким образом оказывается связным и логичным, одно цепляется за другое и порождает третье. Незримые узы пронизывают и скрепляют весь романный мир, придавая ему основательность, глубину и надежную осмысленность.
Сказать, что автору одинаково хорошо удается поддерживать эту восхитительную связность на всём пространстве текста, будет некоторым преувеличением. Линия ВГИКовца Виктора в какой-то момент начинает доминировать, подминая под себя остальные и обрастая совершенно не нужными подробностями, нарушающими принцип тотальной взаимосвязи всего со всем. Некоторые важные сюжетные ручейки, обеспечивавшие, помимо прочего, бесхитростный читательский интерес к происходящему, либо обрываются, либо разрешаются совсем уж конспектом и скороговоркой. Несмотря на очевидные усилия автора, многие герои всё же теряются, уходят в небытие. Да и вообще, похоже, что ближе к концу романа Клетинич то ли устает от созданного мира, то ли перестает справляться с его циклопическим масштабом: еще бы – не роман, а сад расходящихся тропок, где каждое между делом брошенное слово порождает новый сюжетный пузырь… Так или иначе, последняя треть «Моего частного бессмертия» оставляет ощущение поспешности и некоторой искусственности – как будто осознав, что закончить роман естественным путем не удается, Клетинич принимает волевое решение его попросту прекратить.
В этой поспешности, в отказе тянуть созданную им реальность за горизонт, при желании можно усмотреть некоторое обаяние – примерно как в музее-панораме, где настоящие, объемные 3D объекты фактически без швов перетекают в плоскостной рисованный задник, а тот в свою очередь и вовсе обрывается без всякого предупреждения. Однако преобладающим чувством в этой точке всё же становится разочарование от неполноты, незавершенности намеченного автором масштабного полотна.
Вероятно, этому роману не помешал бы второй том. Возможно, ему бы пошла на пользу вдумчивая редактура. И тем не менее, при всех недостатках роман Бориса Клетинича – определенно большое и важное событие в современной отечественной прозе. И дело не только в его художественных достоинствах – весомых и бесспорных. За без малого тридцать лет, прошедших с распада СССР, у нас появился едва ли десяток романов, осмысляющих и интегрирующих общую для всех нас колониальную травму. Между тем потребность в такого рода текстах очень велика. Борис Клетинич – новый, сильный и чистый голос большого и разнообразного постсоветского мира, расширяющий наше привычное культурное пространство за счет совершенно нового (и прекрасного) сегмента – Бессарабии, Молдавии, Молдовы.
Первое и главное, что нужно знать о книге ростовского фантаста Владимира Данихнова – она совершенно точно не о «победе над раком». При всём автобиографизме и документальной – вплоть до имен, дат и названий препаратов – точности, в «Твари размером с колесо обозрения» нет ни комфортной параболической сюжетной структуры («один человек жил да жил, покуда ему не поставили страшный диагноз, но человек этот был храбрец, он боролся, а близкие ему помогали, ему было трудно и больно, но вот он вышел в стойкую ремиссию и живет себе дальше, обогащенный новым опытом»), ни позитивного настроя. А это значит, что читать ее для психологической поддержки или в надежде на обнадеживающую историю исцеления (именно так обычно читают подобного рода книги) ни в коем случае не стоит.
И дело тут не в том, что Данихнов вовсе не «победил рак», а в том, что авторская интенция изначально была принципиально другой. Главное для Данихнова – не честный рассказ о борьбе с раком, а исследование материй куда более глубоких и таинственных: он пишет о соотношении ада внешнего, реального, обусловленного болезнью, и ада внутреннего, изначально укорененного у человека в голове, об их темной взаимосвязи и взаимозависимости.[82]
